Хáна

* Кина не было ни на похоронах, ни на поминках, отчего всегда спокойная, не любящая спешку и суету, Хана, с каждым днем становилась все более и более нервной. Никто не мог сказать, где он, и когда будет, наконец, в деревне, а время все шло. Настал день свадьбы. Она не спала всю ночь, отрешенно пялясь в потолок, поэтому утренний свет, начавший рассеянно сочиться из приоткрытых седзе, не потревожил ее. День занимался, и продолжать дальше лежать было бессмысленно. Хана медленно села на футоне. Тяжелые темные волосы, словно дождевая завеса, закрыли, занавесили лицо, когда она, опершись локтями на колени, закрыла лицо руками. Минута, ей была нужна минута, чтобы собраться. Наконец, ей это удалось, и Хана, не медля, встала. Пол холодил босые ступни, но ей не хотелось надевать таби. Неторопливо она прошла в Зал Почитания, который был в каждом доме клана. Здесь, в самой просторной комнате дома, на стенах хранились посмертные маски всех членов семьи. Всех. Кроме тех, что погибли, не достигнув и десяти лет. Но обычный человек, случайно забредший в комнату, этого бы никогда не узнал – детские маски хранились в отдельном большом тансу, в самом дальнем углу зала. Их редко когда доставали, и о них редко когда молились перед семейным алтарем.   Хана миновала большую часть комнаты, и, порывшись в небольшом комоде, достала толстую тетрадь семейных рождений и смертей и с ней в руках направилась к тансу. Она села на пол и открыла крышку. Тансу, больше, чем на половину, был заполнен призрачными хрупкими лицами. Ее охватило непонятное, буквально удушающее чувство, когда руки впервые коснулись крохотной маски. Это был ребенок лет шести, с закрытыми глазами, совершенно умиротворенный, и на редкость красивый. На обороте значилось имя – Сенджу Хизаши. И Хана не могла не знать это имя. Это был брат отца, ее рано погибший дядя. Один из. У отца было семеро братьев и сестер, но остался только он один. По очереди Хана вытаскивала из затхлого нутра тансу давно позабытые лица, и делала отметку в семейном реестре. Хана разобрала примерно четверть, когда в ворота постучали. Она едва-едва начала, но уже испытывала ужас от этой статистики. Из семерых детей бабушки выжил только ее отец, из пятерых детей прабабушки только двое дожили до взрослого возраста, при этом потомство было только у деда. За неполные сто лет их семья потеряла свыше пятидесяти детей в различных стычках и сражениях. И это еще не считая младенческих смертей от болезней или неосторожностей, которые не учитывались вовсе.   Она бережно сложила лица обратно, и, плотно закрыв крышку тансу, вышла из Зала Почитания. «Да что здесь можно почитать? Разве что, саму смерть, так щедро косящую наш клан», – со злостью подумала Хана, и стиснула зубы. Большая часть ее детей будет иметь такую же судьбу, это она знала точно. Перед глазами снова встал тот день, когда она, зайдя в лекарскую, увидела, как Джун неторопливо заматывает маленькое тело Нацухи в белый отрез ткани. Хана была куноичи и видела смерть так часто, как никогда не увидит обычный человек. Не узнать саван было невозможно. Она вздохнула, промаргивая отчаянные злые слезы, неожиданно выступившие в глазах. Уж лучше вовсе не иметь дитя, чем рожать его для жестокой гибели. Но пора грез и иллюзий осталась давно позади – теперь старейшины просто так не отступились бы от нее. В ворота снова громко постучались, и Хана поспешила открыть. За дверьми была небольшая процессия из ее дальних родственниц и парочки служанок из ближайшей деревни. Все они собрались здесь, чтобы подготовить ее к этому знаменательному дню, и она не стала держать их в дверях. Среди них, к ее искреннему удивлению, была и Ёчико, которая ей слабо улыбнулась. Вот во что она превратится. В кого. Но выхода не было. Ее непокорность подернулась тонкой пленкой смирения. Или бесславная смерть в бегах, или жизнь. Бесславная, но все же жизнь. Уж кому, как не Хане, было знать о мстительности своего клана.   Несмотря на все перипетии, Сенджу были богатыми, и этого ничто не могло изменить, поэтому облачали Хану после мытья в душистой воде, в три слоя свадебного фурисодэ. Первым надевалось белое кимоно, затем красное и, в качестве завершающего штриха, роскошное черное, которое стоило баснословных денег из-за дорогого красителя. По нижнему краю каждой ткани струился рисунок, на котором упрямо изгибали стан в попытке выжить, кривые маленькие сосенки, висящие на краю крутой скалы. Все это было дико дорого и очень красиво, однако жутко неудобно для той, что большую часть года бегала по лесам в хакама и кэйкоги. Раньше в кланах ниндзя невесты носили исключительно белый – цвет чистоты и смерти. По прошествии многих лет, после многочисленных браков с торговыми кланами, девушки стали носить и красный, в знак того, что не забывают свои корни. Черный же в этой связке появился непонятно как, она предполагала, что, вероятно, в качестве элемента хвастовства своим богатством. Когда приглашенная служанка усадила ее перед зеркалом, Хана твердо приказала: – Подвяжите мне косы на голову. Родня зашепталась недовольно. – Тебе будет неудобно с ними под цинокакуси, – мягко попыталась возразить Ёчико. – Я пойду без него, – твердо ответила Хана, и, взглянув служанке в глаза, повторила: – Делай, что велят. Все время, пока ей делали прическу, женщины недовольно высказывали ей за презрение традиций и уговаривали снова и снова сделать все честь по чести, но Хана застыла в одной позе, уставившись куда-то в раму зеркала, и не отвечала ни на одну реплику. – Готово, госпожа, – тихо оборонила девушка, которая закончила ее заплетать, и отошла. Хана улыбнулась краешком губ. Косы, оплетенные черной шелковой лентой, были крепко приколоты к макушке черным лаковым гребнем с золотыми цветками гибискуса. Этот гребень, больше двадцати лет назад, надевала на свою свадьбу ее досточтимая матушка. И вот теперь пришла ее пора. Но если на одной женщине украшение смотрелось в день свадьбы изысканно, лишь оттеняя ее счастливое красивое лицо, то на другой он своей роскошью затмевал все, не давая обратить внимание ни на бледное лицо, ни на скорбно молчащие губы. Да и кого это волновало здесь, в клане Сенджу? Большая часть здешних не от большого желания создавали друг с другом семьи, и ее отец был редчайшим исключением. – Пора, – Ёчико деликатно тронула ее за плечо, и отошла. – Пора, – эхом повторила Хана, и встала. За воротами их уже ждала толпа родственников, которая должна была сопроводить ее до места бракосочетания. Путь до храма богини-прародительницы Кагуи, пред ликом которой заключались браки всех потомков, был недолгим. Седоволосый служитель вместе со всеми старейшинами и главой клана встретили ее у входа. Прибывший чуть ранее жених даже не моргнул, когда она встала рядом, приветственно кланяясь всей собравшейся верхушке. Хаширамы среди них не было, отчего Хана почувствовала одновременно и небывалое облегчение, и едкое сожаление. Первая любовь оказалась пустоцветом. Издревле повелось так, что невесты первыми входили под своды храма, выходя из него уже после мужа. Таким образом, показывалось, что отныне и до конца жизни, женщина будет покорна и верна мужу, несмотря ни на что. Хана слегка скривила губы. Традиции, предписывающие женщине проявить смирение и подчиниться, не вызывали в ней ничего иного, кроме глухого, ломкого раздражения. Ни перед кем она так унижаться не станет. Ее долг состоял в том, чтобы выйти замуж и родить детей. Ни больше, ни меньше. Речи о том, что она будет соблюдать все свадебные ритуалы, не шло никогда. Тем более, что одну традицию Хана уже отбросила, и теперь стояла перед всеми простоволосая, с единственным гребнем в волосах, и кожей чувствовала недовольство старейшин и недоумение родни, собравшейся за спиной. Братья же, стоящие рядом, по правую руку от входа, взирали на нее с какой-то сложной смесью эмоций, в которой она разобрала только приятное удивление и благодарность.  Хана вскинула голову и задорно им улыбнулась. А потом, не давая никому опомниться, крепко сжала ладонь Кина, и буквально потащила внутрь. За их спинами раздался изумленный гул десятков людей. Порог они переступили одновременно.  Дальше было незачем держать руку жениха, поэтому она тотчас ее отпустила. Кин даже не успел окинуть ее пораженным взглядом, как каннуси, и так ждавший слишком долго, пригласил их пройти к пышно украшенному алтарю, за которым, холодная, объятая мрамором, стояла сама Кагуя. Первой историей, которую рассказывали всем детям Сенджу, была история появления в их мире богини-кролика, от которой и произошел их великий клан. Который за годы вражды так ослаб, что более не воины нужны были ему, а роженицы. «Какой же стыд», - подумала Хана, наблюдая за тем, как жрец заканчивает читать молитвы и делает жест стоящей рядом мико наполнить чашечки холодным саке и подать Кину. Тот испил три раза, а потом передал ей. Каждый из них должен был выпить из трех чашек суммарно девять раз. С каждым глотком горечь как будто становилась сильнее, буквально заполняя весь ее рот. Вот и все. Пришла пора произносить выученные назубок клятвы. Кин повернулся к ней и впервые за всю церемонию внимательно окинул взглядом. Невозможно синие глаза были, что ровная гладь озера, и Хана, неожиданно для себя поняла, что они ей нравятся. Глубокие, честные – и перед собой, и перед ней. Кин словно говорил – вот он я, и я сделаю все, что смогу, чтобы ты была спокойна. Ей до безумия хотелось верить ему. – В этот день, пред ликом прародительницы Кагуи, я беру в жены эту женщину. Я клянусь защищать и уважать тебя, делить с тобой радости и печали. Клянусь быть тебе верным соратником и другом. Клянусь сделать тебя и наших детей счастливыми. Я принимаю твою любовь с уважением. Клятвы должны были звучать синхронно, но Хана немного отстала от неожиданности, и начала говорить лишь к концу речи жениха.  – … Клянусь быть тебе верным соратником и другом. Клянусь сделать тебя и наших детей счастливыми… – движение рядом привлекло ее внимание. Там, растолкав всех, сбоку от нее встал Хаширама. В ушах у Ханы зашумело от волнения, но она не остановилась.  – Я принимаю твою любовь с уважением, – ровно закончила она, не смотря на бывшего друга. Тот, растрепанный и потускневший, слабо улыбнулся ей. Хана отвернулась, и пожалела, что не надела хотя бы ватабоси, за которым ее лица стало бы не видно. Хаширама, несомненно, заметил появившуюся между бровей уродливую складочку, придающую ей вид скорбной вдовицы, как он сам же и шутил. Им с Кином и всем родственникам поднесли саке. Хана выпила, даже не почувствовав вкуса и поднесла вместе с Кином на алтарь ветки сакаки. Теперь Кин был не кем-то там, а ее мужем. Мужем. Это было нелегко уместить в голове, и она почти не заметила танец мико, устраиваемый в самом конце церемонии. Только последний, тонко зазвеневший бубенчик в руке жрицы, привел ее в чувство. Церемония закончилась. Пора было идти. Хана, было, двинулась вперед, но остановилась, когда почувствовала, как Кин мягко взял ее за руку. – Идем, – прошелестел он ей, и она без лишних слов последовала за ним. Из храма они вышли вдвоем. ** – Сколько тебе лет? – спросила Хана, когда Кин вошел к ней в спальню и направился к низенькому столику. В руках у него был небольшой поднос, на котором стояли чашечки и чайник. Свет в маленьком андоне, стоящем у изголовья двух футонов, заколебался, поплыл, от внезапного сквозняка. Тихо скрипнули старые половицы. Он принялся разливать чай. По полутемной комнате поплыл нежный запах шиповника. – Я знаю, что мы примерно ровесники, – продолжила она, присаживаясь напротив него, – но все же хотелось бы знать о тебе чуть больше. – Понимаю, – кивнул Кин, – этой весной исполнилось двадцать три. Хана кивнула. Старше, но ненамного. – Я слышал, что с тобой случилось несчастье не так давно. Как…– он запнулся на секунду, подыскивая слова, – как твое здоровье сейчас? Хана, ожидавшая чего угодно, но только не того, что он начнет осведомляться о ее самочувствии, растерялась. Это было слишком внезапно. – Гораздо лучше, благодарю за участие, – только и смогла выдавить она, наблюдая за тем, как ловко муж наливает в ее опустевшую чашку, исходящий паром горячий чай. – Ты наверняка пытаешься прийти в форму… – Откуда… – В жизни не поверил бы, что хоть какая-то куноичи может так просто сдаться и стать домохозяйкой, выпалывающей сорняки в огороде, – с еле заметной улыбкой ответил он, устало облокачиваясь на стол и прикрывая глаза. – Приятно удивлена тем, что ты это понимаешь, – хмыкнула Хана, и, помолчав, добавила, – мне не дали даже шанса… – Ты рассуждаешь как ребенок, – внезапно отсек Кин, выпрямившись. Взгляд мужчины стал напряженным, почти раздраженным. – Твое здоровье уже не поправить. Если бы это были обычные раны, то ты на следующий же день порхала по деревне, как птичка, а не лежала беспомощно. Сколько это длилось? – Три месяца, – тихо произнесла Хана, комкая в кулаке белую ткань кимоно. Она понимала, к чему он вел. – Три месяца, – эхом повторил он. – Тебе было тяжело, Хана. Но будет еще хуже, если продолжишь себя обманывать. – К чему ты ведешь? Хочешь запретить мне тренировки? – глаза у нее просто полыхнули. С самого юного возраста ее учили быть сильной и самостоятельной – именно такие переживали  десятилетний рубеж и с тех пор считались взрослыми. Хана росла воином, смертоносным, остро заточенным клинком, но никак не послушной женой. Никто до этих пор не помыкал ею, и она была полна решимости сделать так, чтобы этого не происходило и впредь. – Кто я такой? – с едва заметной иронией ответил Кин. – Я просто хочу предупредить. Не строй иллюзий по поводу состояния своего здоровья. Будь осторожна. И всегда готова к худшему. Если бы был шанс вернуть тебя в строй, это бы сделали уже давно. Хана мрачно повертела в руках остывшую чашку с чаем. Ее отчитывали как провинившуюся собачонку, и это не сильно ей нравилось. Она давно вышла из возраста, когда макание головой в лужу – вполне себе норма в каждый из дней недели. Снова привыкать к этому состоянию не сильно хотелось. – Что еще скажешь? Хочешь запретить мне ходить? – Ничего. У меня просьба одна – будь осторожнее. Мы женаты, но это не значит, что я собираюсь ходить, нося тебя в заплечном мешке. Делай, что пожелаешь, но в пределах разумного. Это ведь выполнимые условия, Сенджу Хана? Она опустила плечи, расслабляясь. Кин одновременно и удивлял ее, и радовал. То, на что она и надеяться не могла, все же сбылось. – Более чем. Спасибо, – выдохнула Хана, – что дальше? Ты возьмешь то, что тебе полагается? Кин застыл на секунду, а потом, с ясно видимым сожалением, протянул руку и невесомо провел загрубевшими кончиками пальцев по ее щеке. Хана отвернулась. Ответ был ясен. Ни он, ни она не могли себе позволить неповиновения. Не в эти тяжкие времена. – Только раз, – прошептал он ей на ухо, наклонившись, обдавая теплым дыханием. – Завтра я ухожу на миссию. Возможно, тебе повезет, и  ты меня больше не увидишь… Хана резко повернулась к нему. Его лицо было близко, буквально в паре сун, и она непроизвольно задержала дыхание. Глаза Кина, большие, необыкновенно глубокие, смотрели на нее спокойно, выжидающе, но Хана не пошевелилась. Тогда он, неторопливо, осторожно коснулся губами ее шеи, и отстранился. – Дыши, – прошелестел Кин и, не давая ей опомниться, крепко поцеловал в губы. Хана, смущенная, с невыносимым звоном в ушах и красными щеками, растерялась. Тело ее, сильное и гибкое, в этот миг стало мягким и чересчур податливым. Клан выращивал всех, согласно их талантам. Те из девочек, что были слабы и имели малый объем чакры, или вовсе не становились куноичи, или шли по пути шпионок с соответствующим багажом знаний и умений. Она же была чистой силой, и мало в чем уступала мужам. Разве что в любовном опыте. Но, кажется, это ей предстояло наверстать. Кин отстранился, и, прислонившись к ее лбу, медленно задышал. Хана сглотнула и, даже не пытаясь успокоить сердце, притронулась к своим мокрым, заалевшим губам. Этот поцелуй не был ни первым, ни долгожданным, но нельзя было не признать, что он ее взбудоражил, заставил в сладковато-тревожном томлении сжать бедра. Кин не был ей противен, и она не испытывала мучения от мысли об их связи, поэтому Хана резко потянула за ленту, подвязывающую его волосы, и те, словно блестящий золотой водопад, рассыпались по широким, сильным плечам. Девушка медленно пропустила сквозь пальцы несколько прядей, и подняла глаза, без смущения встречая взгляд Кина. Раз уж приходится идти на это, то лучше получать максимальное удовольствие, которое возможно, решила она.  – Это нечестно, – прохрипел он, и Хана почувствовала, как от звуков его голоса у нее завязывается узел внутри живота – странно, и слишком волнительно. – Что? Вместо ответа он потянул ленту и распустил ее волосы. Те, долгое время уложенные в косу, стали волнистыми и послушными. – Как инь и ян, – пробормотал Кин, и, не теряя более ни секунды, снова поцеловал. Хана, сама того не замечая, простонала ему в рот. Руки ее блуждали по его спине и шее, и в какой-то момент ей стало мало, до ужаса мало, хотелось почувствовать горячую, вспотевшую кожу под пальцами, на языке. Но Кин ее и здесь опередил, нетерпеливо развязывая оби и срывая с плеч кимоно, оставляя ее в одном красном хададзюбане. Она решила не отставать. В дальний угол полетели хаори и верхнее кимоно, и он остался только в хакама. – Нечестно, – повторил Кин, и приспустил хададзюбан с ее плеч, обнажая белую, никем прежде не целованную грудь. Хана, было, хотела прикрыться руками, но муж остановил ее, и мягко поцеловал в плечо.  – Нечего стыдиться, – бросил он, и, взяв на руки, отнес ее к футонам. Хана зарделась еще больше, хотя и казалось, что это невозможно, когда Кин положил ее на прохладную постель и навис сверху. С новой силой он припал к ее губам, вылизывая и кусая. Казалось, они одновременно обезумели, касаясь, трогая, целуя до красных пятен. В какой-то момент, Хана, нагая, взмокшая, оказалась на нем, и, уже не имея сил терпеть, простонала-прорычала: – Возьми, то, что тебе положено. Сейчас! Кин, распластанный под ней, удивленно распахнул глаза, но медлить не стал. Он и сам уже изнывал, истекал, и проникнуть в мокрую, нежную Хану не составило ему труда. Девушка лишь прикрыла глаза, но боли не было, лишь только ощущение чего-то распирающего, большого. Поцелуй Кина в этот раз, в отличие от предыдущих, был нежнее, медленнее, он будто смаковал вкус ее губ. Она быстро приноровилась к толчкам. Это ничем не отличалось от верховой езды, и при мысли об этом, Хана невольно рассмеялась, запрокинув голову, обнажив шею, к которой тут же припал Кин. – О чем ты подумала? – прихватывая кожу у самой мочки уха, поинтересовался он. – О том, что не зря тренировалась в верховой езде. Кин тонко усмехнулся, и в мгновение ока перевернул ее на живот. Она попыталась вырваться, но была надежно прижата крепким телом мужа к футону. Коротко простонав, он снова вошел в нее, и, не переставая двигаться, поцеловал в затылок. Хана, к стыду своему, почувствовала, что от этой позы намокает еще больше. Ей хотелось больше, сильнее, но одновременно с тем, не хотелось о чем-то просить партнера, поэтому она просунула руку под живот и стала трогать себя. – Нужно было лишь сказать, упрямица, – с полушутливым упреком произнес Кин, и с силой прикусил шею. Хана вскрикнула. Но не столько от боли, сколько от неожиданности – он, накрыв своей ладонью ее пальцы, начал методично ласкать клитор. Движения его стали размашистее, быстрее, а левая рука, до того бывшая свободной, сжала грудь. Хану повело. Все это – губы Кина, выцеловывающие ее плечи, руки Кина, сжимающие ее промежность и грудь, член Кина, грубо, бесцеремонно, входящий в нее так, как она и хотела, все это было как будто слишком. Наслаждения было больше, чем она могла себе представить. Наслаждение буквально стало всем, что ее окружает, и это было прекрасно. Слишком. Хана была на грани. На грани того, чтобы упасть, рассыпаться миллионами осколков чистого, незамутненного ничем, острого удовольствия. Кин повернул ее голову к себе, и коротко, упоенно, поцеловал. Хана пылко ответила ему, чувствуя, что грань, наконец, была пересечена. Она громко застонала, совершенно забыв, что стены дома были, что из бумаги, и на улице ее услышали бы отлично. Но кому какое дело до этого в такие моменты? Кин сделал еще пару рваных, сильных толчков, и излился. Хана, оглушенная, испитая, почти не обратила на это внимание,  не чувствуя ничего, кроме тяжести его тела на своем. Влажная кожа к влажной коже, рука к руке, и лишь губы мужа снова были на ее губах, благодаря и прощаясь. Вскоре Кин встал и начал одеваться. Хана устало смотрела за тем, как он собирает одежду по всей комнате со странным ощущением разочарования. – Уходишь? – хрипло спросила она, садясь на развороченной постели, даже не сделав попытки прикрыться. В этом не было ни смысла, ни надобности. – Не думаю, что тебе будет приятно еще и спать со мной… – Чудак, я уже это сделала, – оглушительно прыснула Хана, и продолжила, – не будь слишком уж благородным, муж мой. Не надо никуда идти, на ночь глядя. Ложись и спи спокойно. Я не убью тебя во сне, можешь не беспокоиться. Но должна предупредить, что это только сегодня. Лицо Кина озарила легкая улыбка. Улыбайся почаще, захотелось сказать ей, но она промолчала, наблюдая, как он ложится, и тушит свет в андоне. Стало темно и тихо. И если Кин уснул довольно быстро, то она долго ворочалась, не находя сна, несмотря на усталость от длинного дня. В голову лезло все подряд, и Хана не знала, что с этим делать. Под утро ее сморил короткий сон, сквозь который она услышала, как тихо одевается Кин. – Удачи, – прошептала Хана, едва только он коснулся седзи, собираясь выходить. Муж кивнул, и выскользнул из комнаты. Напоминаем о нем остался только запах на постели. Хана перекатилась поперек их футонов, и, уткнувшись в подушку Кина, снова заснула. На этот раз крепко.