Хáна

* Кажется, их с Кином семья не намеревалась отпускать ту планку, которую они намеренно подняли еще на церемонии в храме Кагуи. Хана не стала ждать мужа в его доме и через один бесконечно длинный день, наполненный визитами родни, отбыла к себе домой. Кин, вернувшийся с миссии через две недели, на это никак не отреагировал. — Так и знал, — сказал он спокойно, встав у ворот. Хана, в это время выполнявшая упражнение с катаной, резко повернулась, наведя на него острие. — И что ты скажешь на это? — спросила его Хана, опуская оружие и отбрасывая с глаз пряди намокших от пота волос. — Ты в своем праве, — ответил он. — Вечером заходи, поужинаем. Хана чуть рот от удивления не открыла. Еще бы, какой мужчина, муж, потерпел бы такое? Никакой, ни один бы не ушел бы так спокойно, не устроив для острастки хоть мало-мальский скандал. Вечером Хана, все в том же потном кэйкоги, с наспех собранными в косу волосами, пришла к нему, и, сбросив гэта у порога, вошла. Кажется, она и сама не понимала, что это было на редкость детское поведение. Она словно бы ощупывала границы Кина, исследовала, что можно, а что нет. Разозлится ли он на то, что она ушла из его дома? Скажет ли он что-нибудь на то, в каком виде она явилась или нет? Того, что он пожелал от нее — лишь заботиться о своем здоровье, словно бы было мало. Катастрофически. — Я бы обиделся,— сказал ей Такэ, когда она зашла к братьям на третий день после свадьбы. — Надеюсь, он не ты, — парировала Хана, ловко подрезая у него последнее оставшееся на тарелочке моти. Такэ закатил глаза и завел разговор о другом, но эти его слова вертелись в ее голове очень долго, и она самой себе не могла признаться в том, что ей немного стыдно. Но вместе с тем хорошо, ведь она вернулась домой, и в прохладе комнат отцовской усадьбы было привычно. Хана не хотела возвращаться. И думала, что ей придется отстоять это, даже готовилась, но согласие Кина было неожиданным. Несмотря на всю его мягкость, она чувствовала, что стоит ему сказать "нет", и она ничего не сможет с этим поделать. Хана нашла его в спальне. Стол был накрыт, а Кин чинно сидя, ждал ее, одновременно рассеянно пролистывая какую-то тонкую книжонку. — Добрый вечер, — поздоровалась Хана, и как ни в чем не бывало, села напротив него. — Добрый. Прекрасно выглядишь, — ровно ответил он, не поднимая глаз от книги. Хана приподняла в иронии брови. — Ладно, — протянула она, и взяла в руки палочки. Кин, наконец, оторвался от книги, и внимательно оглядел ее. — Что не так? — Все в порядке. Ты сам готовил?— перескочила она на другую тему, ведь развивать эту, рискуя напороться на неловкость, ей не хотелось. — Нет, ко мне ежедневно приходит кухарка, — сказал он, и помедлив, будто сомневаясь, все же задал вопрос, — так что это за интонация была? Хана сделала вид что жутко занята пережевыванием курицы в панировке, однако пристальный взгляд Кина было не так-то легко проигнорировать. — Я думаю, что ты слишком льстишь мне, — заметила она, наконец, прямо встречая его взгляд. — Ничуть, — возразил Кин, и не удосужившись объяснить, продолжил, — ешь. Хана пожала плечами и подчинилась. Они ели быстро — сказывалась привычка. Когда ужин закончился, Кин, отложив палочки в сторону, заговорил. — Старейшины вызывают нас завтра на разговор. — Что такое?— расслабленно поинтересовалась Хана, впрочем, догадываясь, к чему это. — Они не дураки, Хана. И ты не идиотка, поэтому не придуривайся. Все в деревне видят, что происходит. Как пить дать, устроют выволочку. Хана в злости сжала губы. Это так раздражало! Она ненавидела контроль в любом его проявлении, и ей, до сей поры полноправной куноичи, никто был не указ кроме командиров. Но теперь, когда она беспомощна, каждый из многочисленной верхушки решил, что отчитывать ее как малолетку за каждую мелочь, это самая лучшая идея. Она вскочила и в бешенстве начала мерить комнату шагами, пытаясь успокоиться. Снова ей пришла в голову мысль об отступничестве, но она снова отбросила ее как нереальную. Ей пока еще дорога собственная честь и жизнь. — Прекрати, — устало вздохнул Кин и встал перед ней. — Я поддержу тебя, не беспокойся. Серо-синие глаза, мягко блестевшие в полутьме, были тверды и решительны. И Хана, горевшая от негодования, внезапно расслабилась, доверяясь, уже не в первый раз, этим глазам. Ей пришло в голову, что это странно. Никогда и никому она настолько не доверялась, всегда была наготове и во всеоружии. А тут...ей внезапно очень захотелось уткнуться ему в шею и простоять так, считая пульс на его сонной артерии. Хана удивилась этим мыслям. Какие глупости, решила она, и, с усилием прервав зрительный контакт, отвернулась. — Я ухожу, — заявила она, спеша покинуть его дом. Слишком смущающим было то, о чем она сама подумала. Некстати вспомнилась и их первая брачная ночь. В груди загрохотало, заревело больное сердце. — Собрание завтра к шести вечера. Я зайду за тобой. Хана, кивнула, и, попрощавшись, ушла. Весь следующий день она провела с Такэ и Умэ. Утром они занимались, и Хана, удрученная своей слабостью, и вовсе забыла про то, какая выволочка ее ожидала вечером. — Идем уже, — заныл Такэ, сидя на траве и жуя былинку. — Ты сейчас все равно ничего не изменишь, нужно время... — Нет у меня этого времени! — с отчаянием закричала Хана, снова упав. Она не могла выполнить ката. Боль, простреливавшая колени, не давала нормально все сделать. В глазах у нее стояли слезы. — Нет у меня времени. Если в ближайшее время не смогу восстановиться, то уже навсегда придется забыть об этом. О, конечно, ему этого не понять. Ни одному мужчине не понять. Дети и хлопоты о доме заберут все время, а если нет времени, то нет и развития. Только деградация. Несмотря на то, что Хана не слишком-то и интересовалась жизнью своих родичей, все же не могла не видеть некоторых своих ровесниц, которые отказавшись от поприща куноичи, быстро теряли все свои навыки. Зато приобретали навыки в готовке и стирке. Ей до дрожи не хотелось этого. Конечно, работа таких женщин была крайне важна, но ей хотелось иного для себя. Хотелось свободы, ветра в ушах, когда бежишь, свиста сюрикенов и звона оружия во время стычек с врагами. Это было ее песней. Ее жизнью. Другого она бы не приняла. Поэтому каждый день умирала от боли, с трудом восстанавливая свои навыки. — Ладно, хватит, — сказал Умэ и подал ей руку, чтобы она могла подняться. Хана, не глядя ни на кого, встала, и похромала домой. Ей ничего не хотелось. Но ее догнал голос Умэ: — Пойдем завтра к Джун, а? Возможно, она что скажет? Хана махнула рукой, давая понять, что услышала, и продолжила путь домой. Там, лежа под глицинией, она и заснула, совсем вымотанная и разочарованная. Проснулась она от ощущения чьего-то присутствия. Распахнув глаза, она увидела Кина, стоящего перед ней на корточках. — Время, — сказал он, снимая с ее волос листок. Хана вздохнула и отвернулась. Ей было грустно как никогда до этого. И ей хотелось утешения. Но не хотелось о нем кого-либо просить. Гордость никогда бы не позволила. — Я ведь уже говорил, что надо только сказать, не так ли? — пробормотал Кин, и крепко обнял ее. Хана, неожиданно для себя, с силой вцепилась в его плечи и уткнулась в шею, вдыхая горьковатый запах полыни. Ей была необходима минутка, только минутка, а потом она отпустит, решила она, но все же не отпустила, когда пришло время. Лишь отсчитав три минуты, она отстранилась и, посмотрела на Кина — собранного и спокойного, а потом неожиданно наклонилась и поцеловала в краешек губ. — Спасибо, — прохрипела она изумленному Кину и встала, отряхиваясь. — Идем. Увидеть его растерянным было на редкость приятно. Он ни о чем не спросил ее, но Хана почему-то была уверена, что это ненадолго. Главное было то, что на встречу с старейшинами она явилась воспрявшая. Зал собраний был все тот же — огромный и пустой, с увешанными по стенам гобеленами, на которых были вытканы самые славные из побед клана Сенджу. Общие собрания бывали здесь раз в полгода, а в остальное время зал почти всегда пустовал. Хана даже усмехнулась незаметно, представив, как будет рассказывать эту историю братьям. — Ради меня целый Зал собраний собрали. А чего добился ты? — спросила бы она, и Такэ покатился бы со смеху. Он был очень смешливый. — Я вижу, в тебе ни капли раскаяния, раз смеешь при нас улыбаться, — загрохотал старейшина Изуму как только они сели на татами. — Ни капли, — подтвердила Хана, и получила тычок локтем под ребро от Кина. Сенджу Изуму чуть не подавился воздухом от ее ответа, и Хана решила, что эта дерзость того стоила. Теперь можно и умирать, подумала она. — Хватит, Хана. Ты уже достаточно опозорила себя той выходкой на свадьбе, — начала старейшина Май, — вернись в дом мужа и не устраивай из всей этой ситуации большого скандала. — Позвольте сказать слова в оправдание Ханы, — влез Кин, и, дождавшись утвердительного кивка старейшины, продолжил, — мы вместе решили, что Хана переедет обратно в отчий дом. — Что? — истерично повысил голос Изуму. — Ладно вы нарушили один обычай, можно простить. Но нарушать сразу все, и подавать отвратительный пример всему клану? — Моя прабабушка после того, как вышла замуж, жила в отчем доме. И растила детей тоже там. Лишь по достижении восьми лет мой дедушка переехал в отцовский дом. Его мать после лишь навещала его ежедневно, но не перебиралась в дом к мужу. Вам ли не знать, что этот обычай куда древнее того, что велит жене непременно жить в мужнем доме? В зале стало тихо, как в могиле, после слов Кина. В удивлении были не только старейшины, но и сама Хана. Она и представить не могла, что он прибегнет к такому аргументу. — Времена меняются, — неуверенно произнесла старейшина Май. — Времена меняются, — повторил Кин, и все поняли, что разговор окончен. — Мы лишь хотели воздать должное обычаю предков. Позвольте откланяться, если это все. Старейшина Изуму потерял дар речи от такой наглости. Старейшина Май лишь укоризненно покачала головой и жестом разрешила уйти. Они ушли. Хана, не верящая в то, что они так просто отделались, просто сияла. — Я обязана угостить тебя, — выпалила она, встав у ворот своего дома. — Буду ждать пригласительной записки, — фыркнул Кин. А потом, наклонившись, прошептал: — А еще объяснения того, что это было сегодня под глицинией. Хана, не ответив, ловко нырнула за ворота и схватилась за горящие щеки. Ей бы и самой знать ответ на этот вопрос...