Хáна

* Нечто неладное Хана почувствовала сразу. Большое зеркало, в строгой черной раме, некогда привезенное матушкой в качестве приданого, однако, ничего не показывало. Тело Ханы оставалось все тем же – поджарым и сильным, словно у породистой гончей, но что-то как будто поменялось, и она, стоящая перед зеркалом обнаженная, не могла понять что. Вздохнув, она взяла с декоративного столика, стоявшего рядом, широкий бинт для перевязки груди, но вдруг остановилась, едва поднеся его к коже. По телу пробежала неприятная дрожь. Хана, наконец, поняла. Она судорожно вдохнула воздух и с ужасом посмотрела в отражение. Грудь увеличилась, налилась, тяжело колыхаясь от каждого вздоха. Живот, прежде сухой и тонкий, чуть не льнущий к позвоночнику, стал еле заметно мягче. Хана еще пару мгновений смотрела на себя в зеркало, а потом спокойно забинтовала грудь, оделась и вышла на тренировку. В груди леденела решительность. Этот едва зародившийся сгусток чакры не должен был родиться. Называть это "ребенком" Хана не могла себя заставить. Иначе ее решимость поколебалась бы. Этого допустить было нельзя. ** Они могли заниматься чем угодно, но на ужин всегда собирались в доме Кина. Хана вела себя как ни в чем не бывало, но в груди у нее с того злосчастного утра поселился какой-то вязкий, холодный ком, который никуда не пропадал даже во сне. Ночи были мучительные - длинные, на редкость душные, с непрекращающимися кошмарами, в которых она каждый раз видела распотрошенную Янаги в луже крови. Рядом кто-то истошно кричал от боли, и Хана, спустя десяток раз, уже знала, кто. Она. Это она лежала и пыталась родить, но у нее не выходило точно так же, как и у умершей Янаги, смотрящей на нее светлыми стеклянными глазами. Когда она осознавала, что происходит, то просыпалась и не могла уже спать. Все остальное время до рассвета Хана медитировала, пытаясь разогнать свою чакру, сконцентрировать ее в одном месте, обязательно обходя при этом живот. Ей не хотелось ощупывать, чувствовать сгусток. Не хотелось привязываться. Не хотелось привыкать и смиряться. Никогда. Утром, часам к четырем, она просыпалась и шла разминаться два часа, потом делала перерыв и переодевшись в серое рабочее кимоно, шла готовить для себя завтрак. Пару раз в неделю она занималась уборкой дома и прополкой сада. Ее матушка, много лет прожившая в оживленной столице и не державшая в руках ничего тяжелее веера, очень скучала в деревне Сенджу, поэтому сад, который она разбила на заднем дворе, стал ее утешением. Еще до рождения Ханы были вымощены дорожки из мелких необработанных камней и выкопан маленький пруд, вокруг которого качались на ветру пышные кусты красных рододендронов, тонких ольх и барбариса. Чуть дальше, рядом с беседкой, цвели, гордо покачивая мохнатой головой, нежные розовые астильбы, с которыми соседствовала скромная сизая овсяница. Островками, то тут, то там, рядом с большими камнями, росли редкие желтые пионы, выписанные матушкой из столицы, и маленькие хрупкие ландыши, расцвета которых Хана ожидала больше всего. Матушка очень любила цветы. Именно поэтому, в день совершеннолетия, когда дочери исполнилось десять лет, она, гордо улыбаясь, нарекла ее Ханой. Ее семья раньше часто собиралась на чаепитие в саду, приходили даже отцовские товарищи и материнские подруги. Теперь, когда многих из родственников уже не было в живых, в беседке сидела только Хана. Однако теперь в ее чашке был не изысканный чай, а горькая противная алкогольная настойка барбариса, призванная помочь в борьбе с растущим внутри нее организмом. После необходимой чашки этой гадости Хана снова направлялась на тренировки в самые отдаленные полигоны. Там, под палящим солнцем, она до изнеможения выполняла силовые упражнения и бегала. Молча, мрачно, до полностью мокрого от пота кэйкоги. Результаты были ошеломляющими по сравнению с первыми месяцами после болезни, это нельзя было игнорировать. Ее труды приносили, наконец, свои плоды, и отказываться от них в пользу ребенка не имело смысла. — Умри, Умри уже наконец, - отчаянно шептала она в темноте, сильно сжав живот руками. Но сгусток не желал умирать. Ни от настоек, ни от жестоких тренировок. Это портило ей настроение и вызывало все большее отчаяние. Организм куноичи перестраивался несмотря ни на что. По утрам ее начало ежедневно выворачивать, появились слабость и головокружение. В очередной раз, упав во время бега, Хана в бешенстве закричала во весь голос, надрывая глотку, колотя твердую сухую землю кулаками. Совсем незаметно ее ярость сменилась какой-то беспомощной плаксивостью, и она всхлипнула. Злые слезы обожгли глаза, но вырваться им не позволили – Хана быстро взяла себя в руки. Нельзя было, чтобы кто-то это увидел. К ее персоне уже и так было слишком много внимания. Не только из-за свадьбы и переезда в отчий дом, но и из-за упрямства. Каждый, кого она встречала в последнее время, считал свои долгом посоветовать ей беречь себя. Хана вежливо отшучивалась, однако в душе зрел и креп росток какой-то невероятной озлобленности на всех. Нет, им было не понять, совсем не понять… Хана медленно поднялась, отряхнула от пыли кэйкоги, и решила для себя, что пора заканчивать с этим балаганом. И так непозволительно затянула. *** Кина не было в деревне уже несколько дней. У него снова была длинная миссия, и Хана решила сполна воспользоваться этим. На ежегодной ярмарке в деревне Сото она нашла ту информацию, которую искала, и уже на следующий день помчалась в Риё, который находился во владении клана Учих. Городишко, стоящий на реке, был небольшой, но очень кучный. Бедные глиняные дома стояли практически везде, лишь в центре, у главной площади, увешанной монами Учих, было пару десятков приличного вида особняков. Но и те было все равно не сравнить с домами в деревне Сенджу. Их опасное ремесло приносило-таки, свои плоды, невесело подумала Хана и свернула с главной улицы, по краям которой сидели пару нищих, в переулок. Пропетляв немного, она вышла к серому неприметному домику, на двери которого весело позвякивал от ветра маленький дешевый фурин. На секунду она замерла, почувствовав невесомую плотность чужой чакры, но та быстро удалилась, и Хана выдохнула. Ей сейчас было совсем не с руки встречаться с кем-либо из ниндзя. И свои, и чужие непременно поинтересовались бы, что она здесь делает. На стук вышла совершенно непритязательного вида женщина, с туго заплетенной косой и пустым, равнодушным взглядом. Единственным примечательным в ней был белый туго накрахмаленный передник. — Это ты со мной связывалась? – дождавшись кивка она продолжила, — Проходи, не стой на пороге. Меня зовут Тэну. Какой там срок у тебя, девушка? — Примерно два месяца, — ответила она, оглядывая бедное, но вполне опрятное помещение. В углу, рядом с окном стояла кушетка, рядом инструменты. Увидев их, она внутренне сжалась, но все же твердо взглянула на женщину. — Ты точно готова? — спросила Тэну, от которой не укрылось состояние Ханы. — Подумай еще раз, я, конечно, не худшая помощница в этом деле, но эта процедура, довольно опасная… — Хватит, — перебила ее Хана и сняла черный плащ, садясь на кушетку. – Меня здесь не было бы если бы я имела хоть каплю сомнения. Приступай. Акушерка кивнула и попросила ее раздеться до талии и улечься на кушетке. — Ноги шире, девушка, — произнесла Тэну, склоняясь над нею с длинными щипцами, на конце которых были крючки. — Как…как вы все сделаете? — дрожащим голосом спросила Хана, ощущая холод металла снизу. Она была привычная к боли, но это вовсе не означало, что она ей нравилась. Отчего-то ей даже казалось, что эта процедура будет болезненней, чем все ее раны и болезнь вместе взятые. — Сейчас я раскрою зев шейки матки этими вот щипцами, а потом расширю вот этим, видишь? — женщина показала на блестящие металлические палочки разного диаметра, — Они называются бужи. А потом достану плод и почищу изнутри кюреткой. Ничего сложного, но тебе будет больно, приготовься, девочка. Хана кивнула и зажмурила глаза. Пальцы рук, сжимающие края кушетки, начали слабо подрагивать. Отчего-то ей стало невыносимо тоскливо, но она держалась, держалась изо всех сил, терпя вгрызающиеся в тело инструменты. — Почти закончила, — раздался голос Тэну спустя некоторое время. Рядом что-то знакомо шлепнулось. Потом еще и еще. Хана раскрыла глаза. Рядом с акушеркой стоял столик, на котором лежал небольшой медицинский судок, из которого торчало что-то маленькое, влажное, красное. Она не сразу поняла, что это, ослепленная нестерпимой болью, разлившейся от очередного движения Тэну. — Эй, потерпи еще немного, девушка, не двигайся, — ворчливо пробормотала она, орудуя маленькой кюреткой. Хана, наконец, поняла, что увидела. Громкий всхлип вырвался из ее горла. В судке был маленький детский пальчик. Совсем крохотный, меньше ноготка. — Ну все, — известила ее Тэну и бросила использованные инструменты в другой лоток. — Сейчас дам тебе немного марли, отлежишься полчасика и пойдешь, у меня следующая запись скоро. Хана машинально кивнула, устало разглядывая трещины на побеленном потолке. Было так…странно. Пусто. Видимо, не привыкнуть не вышло. — Что вы сделаете с…ребенком? — прохрипела Хана, смотря на полупрозрачный пальчик в судке. — А что с ними сделаешь? — буркнула Тэну, моя инструменты в тазу с горячей водой. —Складываю куда-нибудь и сжигаю. Не похороны же устраивать нежеланным… — Положите в мешок и отдайте мне останки, — неожиданно попросила Хана, все еще не отрывая взгляд от ребенка. От того, что осталось. — И зачем тебе это, девушка… — покачала головой акушерка, но все же сделала то, что сказали. Хана оделась и встала, а потом заплатила женщине и вышла из дома, держа в руках котомку. Риё она прошла быстро, несмотря на жгучую боль между ног. Выйдя на лесную просеку, поросшую мелким кустарником, она остановилась и закрыла глаза, прислушиваясь. К чему ей — и самой было неведомо. Тут и там звонко кричали жаворонки и овсянки, им вторили из ветвей игривые сойки, рядом долбил дерево упрямый дятел. Невдалеке журчал узкий ручеек. К нему и пошла Хана. Придя, уселась на камень ненадолго и оглядела все. Рядом стоял большой старый дуб с выпирающими корнями. Там, разрыв землю руками, она и похоронила останки. Хана не жалела, но…какое-то больное, воспаленное чувство держало ее за горло, не давая сделать и шага. В каком-то плывущем, морочном состоянии, она подумала, что ноготки у ребенка были совсем как у Кина. Через пару секунд, не успев даже удивиться этой мысли, Хана медленно повалилась на корни дерева, успев заметить рядом удивительно знакомые белые волосы. Под ней медленно разливалась лужа крови. **** Очнулась Хана ночью в лекарской палате клана. В помещении горела всего одна свеча, но даже этого хватило, чтобы узнать Хашираму, сидящего рядом. — Все знают, да? — надломившимся голосом спросила она, смотря на него широко раскрытыми, блестящими от слез глазами. — Знают, — не стал отрицать он и грустно улыбнулся, беря ее за руку. — Что же ты натворила… — А что я должна была делать? — вскинулась Хана и вырвала свою руку из его хватки. Слезы потекли по ее лицу. — Я должна была родить этого ребенка? Кормить грудью, целовать пальчики, радоваться смеху? А потом, в один прекрасный день увидеть, как незнакомый ублюдок из Учих распотрошит его? Хана закрыла лицо руками и затряслась. — Я этого не выдержу, Хаширама, — глухо, сквозь рыдания проговорила она. Хаширама робко коснулся ее, а потом прижал к сердцу, нежно гладя по спине и спутавшимся волосам. Что он мог сказать? Смирись? Такова воля богов? Нет, если бы он сказал подобное, он не был бы самим собой. — Я…отпусти, — наконец, устало просипела Хана, — это было неуместно с моей стороны. Извини. — Ты до сих пор злишься на меня? — спросил он, отстраняясь. Хана посмотрела на него так устало и равнодушно, что снова стало больно. Она была его очень дорогим другом. Их разорванная пополам дружба все еще тяготила его. Иногда ему казалось, что у него из сердца вырвали кусочек, а заполнить образовавшуюся дыру было совсем нечем. Некем. Порой, проходя по улице, он замечал что-то, что нравилось Хане и чуть было не окликал ее, но вовремя останавливался, вспомнив случившееся. И сейчас он с волнением ожидал ответ. — Ха, боги, — горько рассмеялась она, — снова о себе, да о себе. Мне кажется, ты упиваешься своими страданиями по нашей дружбе, чем по самой дружбе… — Да что ты можешь знать, идиотка, — раздалось от приоткрытой двери, в которой стоял Тобирама. Его красные глаза смотрели так колюче, что, казалось, еще миг, и ее проткнут насквозь. — Он, в отличие от тебя, все это время боролся за вашу дружбу. — Хватит, Тобирама, — тихо попросил Хаширама, вставая со стула. — Нет, я все выскажу. Пока ты предавалась жалости к самой себе, отвергала друзей и устраивала хрен пойми что на свадьбе, он трудился на новыми медицинскими техниками, способными тебя излечить. Но зачем тебе это знать, правда? Проще ведь строить из себя страдалицу? — Прекрасно, — сверкнула глазами Хана, — я плохая, отвратительная идиотка, строящая из себя хрен пойми что. Но что строишь из себя ты, Тобирама? Неужели думаешь, что приобрел какое-то моральное превосходство, мучая деревенских ради своих новых техник? Сколько подопытных погибло, Тобирама? Сколько? — О чем она говорит, брат? — спросил Хаширама, бледнея так, что это было заметно даже в свете свечи. Тобирама молчал. Через пару секунд он вышел из палаты и закрыл за собою дверь. — И когда ты узнала? — Давно. Все знают. И твой отец тоже. Хаширама схватился рукой за корни волос и саркастически изогнув губы покачал головой. — Ну конечно, конечно, как ему об этом не знать… Он пару мгновений походил по комнате, а потом снова присел на стул, облокачиваясь об колени. — Мне порой приходит в голову, что все это никогда не кончится, Хана. Вся эта жестокость…ей нет конца и края. Никто не хочет первым проявить хоть какую-то…человечность. Остановить это. Прийти к миру. И ты совершенно права, что не желаешь родить дитя в таком жестоком мире. Жаль, что это понимаю только я. Хана слабо улыбнулась. Ей стало нестерпимо стыдно за все, что она наговорила ему. Он был куда лучше и честнее ее. Он не сдавался и боролся за них тогда, когда она сама, сжираемая своими демонами, отвергла его. И лишь бьющая наотмашь откровенность Тобирамы, раскрыла ей правду. Она была не достойна его дружбы. — Я благодарна за твои слова, Хаширама. И, пожалуйста, прости меня. Я была слишком озлоблена в последние дни. В каждом мне виделся враг, желающий только зла. — Забудь, — мягко улыбнувшись произнес Хаширама. — Все в прошлом. Он похлопал ее по руке и встал. — Завтра тебе придется встретиться со старейшинами. Не знаю, какое наказание они назначат, но я сделаю все, чтобы тебе помочь, — сказал он и потянулся к ручке двери, но та открылась быстрее. На пороге стоял растрепанный Кин. Он окинул их внимательным взглядом и поклонился Хашираме, приветствуя. — Здравствуй, Кин. Позаботься о нашей Хане, — попрощался Хаширама и вышел, оставив их наедине. Хана не могла смотреть мужу в глаза. Однако он сам подошел, сел на краешек кровати и приподнял ее лицо за подбородок. Глаза Кина были словно холодное горное озеро после дождя. Он сердился, это она чувствовала со всей ясностью. — Ты в порядке? Хана не ожидала подобного вопроса. Не ожидала и такого взволнованного тона, оттого застыла на секунду, не поверив своим ушам. — Ты…—губы у нее задрожали от едва сдерживаемых эмоций. — Разве я не говорил, что нужно лишь попросить? Я бы помог тебе, глупышка. Хана прижалась к нему всем телом, уткнулась носом в шею. Где-то там, в груди, обливалось горечью сердце. Он не отказался от нее даже сейчас, после всего, что она сделала. Она не была достойна ни своего друга, ни своего мужа. Никого.