Хáна

* День был пасмурный. По углам Зала собраний клубился густой сумрак, который не в состоянии был рассеять слабый дневной свет. Лишь около стола, за которым сидели старейшины и глава Буцума, горели два андона, отбрасывая мрачные тени на их лица. Рядом с отцом, по левую руку, сидел Хаширама. Он слабо кивнул Хане, когда она вошла с Кином, поклонилась и села на татами. Тишина зала была оглушительной — словно уши набили ватой и закрыли руками. Но вот за окном послышалось легкое биение дождя о черепицу, а потом негромкий раскат грома. — В чем причина? — заглушая голосом биение природы за окном, спросил Буцума, сложив руки на груди. Он не привык много говорить, поэтому его вопрос был предельно прост и давал широкое пространство для ответа. — Война, — произнесла Хана, не поднимая глаз от плетения татами. Кое-где виднелись потертости и небольшие дыры. Старейшина Изуму громко хмыкнул. — Какие же глупости ты несешь, девка, — в негодовании взвился он. — Война — наша стихия, не будет войны — не будет и шиноби. Не будет клана Сенджу. Ты рождена в этой стихии, ты взращена в ней и до сей поры ты не имела к этому каких-либо претензий, не так ли? — Так, — согласилась Хана, с трудом держа ладони на коленях. Хотелось сжать кулаки и размозжить эту старческую голову, говорившую столь страшные слова. — Ты Сенджу, и ты отняла не одну жизнь, раз дожила до такого возраста. Будет справедливо вернуть равновесие в мир. Рожденные тобой дети взамен убитых чужих, — вставила старейшина Май. — Ох, Май, только без этих соплей. Это гораздо более прозаичная вещь. Не надо из этого трагедию делать. Мы не первое поколение, живущее так. «И посмотрите к чему это привело!» — захотелось крикнуть Хане, но она лишь опустила веки, пряча в ресницах слезы. — Своими словами ты отказываешься от клана. То, что ты сделала, непростительно. Как поступают с отступниками ты и сама знаешь. — Знаю, господин, — тихо согласилась Хана. — Но разве справедливо сравнивать меня и отступников? Я долгие годы верно служила клану и ничем не запятнала свою честь до этих пор. Я лишь желала вернуть свою жизнь и не приводить в этот мир другого человека, пока мы не победим в войне. — Я родила пятерых детей этому клану, Хана, — спокойно заметила старейшина Май. — Я выполнила свой долг перед кланом дважды — как куноичи, и как мать. И не тебе об этом плакаться. Каждый из нас приносил жертвы. — Понимаю, госпожа. Вы все хотите, чтобы я, как и вы, приносила жертвы своими детьми, — не выдержала Хана и подняла голову, смотря на старейшину. Веки у Ханы покраснели, а ресницы слиплись, но глаза не выражали и капли страха. Напротив, они горели какой-то злой, тяжелой решимостью, не позволяющей ей покорно молчать, принимая точку зрения верхушки клана. — Верно. Я похоронила всех своих детей. Но прежде они принесли пользу клану. Пришла твоя очередь жертвовать, — жестоко отрезала старейшина Май, даже не повысив голоса. Ее выдержка не могла не вызвать восхищения. — Да как вы можете так говорить… — внезапно вмешался Хаширама, до глубины души пораженный тем, что услышал. — Молчать, — приказал Буцума, внимательно слушавший разговор, а потом, наконец, пристально взглянул на Хану и Кина. Хаширама, которого так быстро заткнули, стыдливо отвернулся. Он не смел перечить главе. И своему отцу. — Мне кажется, тебе стоило выбрать девушку менее строптивую, Кин. Кин, несмотря ни на что ведущий себя спокойно, покачал головой. — Все хорошо, господин. — Я бы так не сказал, — с холодным недовольством произнес Буцума. — Твоя жена избавилась от твоего ребенка. В этом нет и капли почтительности к тебе, как к супругу. — Нет, господин. Хана хорошая жена, я не смею жаловаться. А это, — он замялся, не в силах произнести то, что сделала Хана, — лишь ошибка, которую может совершить каждый. Хана приросла к полу, удивленная, раздавленная этим коротким разговором между ними. Где-то теплилось негодование, а где-то буйно расцветала горечь, напомнившая ей тот запах полыни, исходивший от Кина, когда он обнял ее под глицинией. Значит, все это не было случайностью… А впрочем, напомнила она себе, было ли или не было, разве это сейчас имело смысл? Главное было то, что Кин, несмотря ни на что, по-прежнему защищал ее. Зачем, зачем это все? Что ему с того? Хана закрыла глаза, медленно вдохнула воздух, приводя в порядок мысли, а потом открыла глаза. Кин любил ее. Это был единственный вывод, к которому она пришла. Иные причины были немыслимы. Но когда?.. — Напрасно ты ее защищаешь. Она в любом случае получит свое наказание. Кин помрачнел, с силой сжал губы, но все же коротко поклонился, выражая смирение. Буцума поднялся, а следом за ним и старейшины, сидевшие рядом. — Сенджу Хана, ты преступила обычаи, не повиновалась мужу, убила дитя. Но все же мы будем милостивы. Твое наказание — тридцать ударов плетью. Ты лишаешься помощи лекарей клана. Но перед наказанием старейшина Май запечатает тебе все каналы чакры. С этого дня ты никогда больше не сможешь быть куноичи. Хана была равнодушна. На белом восковом лице от приговора ничего не дрогнуло. Только глубоко внутри что-то умерло, ушло с негромким всплеском под толщу воды. Растворилось. Кажется, это была часть ее души. — Вставай, — сказала старейшина Май ей, и она без слов поднялась. Каналы чакры под большими мозолистыми руками старухи закрывались легко, как по щелчку. Тело Ханы, прежде живое, цветущее от течения ручейка чакры внутри, словно заглохло, покрылось тонкой коркой и застыло. Онемело. Это было уже не ее тело. Кого-то другого. И она сама — не она. Разве могло бы с Ханой случиться подобное? Кин, стоящий рядом, был бледен и расстроен. Но, честно говоря, ей не было дела. Когда ее привели на главную площадь и зацепили кандалами к столбу, высоко подняв руки, ей тоже было все равно. Плети, смоченные в соли, угрожающе свистнули в воздухе и обрушились на ее спину. Один, два, три. Лопнула кожа, брызнула первая кровь. Хана коротко застонала, выгнулась, пытаясь пережить мгновения боли, но тут же получила следующий удар. Еще, еще, еще. Вокруг собралась толпа. Хана, сквозь облепляющие глаза мокрые волосы и пот не видела никого. А даже если и увидела бы, то не поняла, кто это. Боль затмевала все. И если в начале она еще считала, сколько ударов осталось до конца наказания, то вскоре перестала. Металлический запах крови, такой привычный ей, теперь исходил не от ее врагов, а от нее самой. То, что не смогли сделать с ней противники, теперь творил родной клан. Эта мысль позабавила ее. Хана хрипло рассмеялась, но тут же закашлялась, затряслась. Следующий замах плетью, последовавший тут же, заставил ее пронзительно закричать. Хана не знала, сколько это продлилось, но к концу наказания уже перестала кричать, сорвав горло. Когда палач освободил ее, Кин, стоящий рядом, отбросил его и осторожно взял Хану под руки. Ноги совсем не держали. Кин повел ее прочь от площади, домой. Когда он принялся промывать ей раны и бинтовать грудь, Хана не издала ни звука, растерянно, неверяще вглядываясь в саму себя, в пустоту, оставшуюся от некогда полноводной реки ее чакры. Больше не было Ханы. Осталось лишь истекающее червлёной кровью тело с уродливо вспаханной плетьми спиной. Обертка, не живой человек. ** За эти месяцы она даже привыкла к крепкому телу Кина, лежащему рядом с ней в постели. Иногда его не бывало дома и Хана долго металась во сне, не находя себе места. Дни, что были проведены в его доме после дня наказания, оставили на ней своеобразный отпечаток. Хана не выходила из дома, не вставала с постели и никого не принимала. Только Кин, остававшийся рядом, составлял ей компанию, день за днем меняя ей повязки и кормя с ложечки. — Ты меня любишь? — однажды спросила его Хана, в то время, когда он накладывал пальцами холодную мазь на ее раны. Кин, не ожидавший хоть какого-либо вопроса от нее, застыл. Голос у нее, молчавшей вот уже две недели, был тихим и слабым. — Люблю, — ответил он и продолжил то, чем занимался. Хана кивнула самой себе, словно что-то поняв. — Когда? — Еще весной. Глава вызвал меня к себе и сказал, что мне пора бы завести семью. Позволил лишь выбрать из нескольких девушек. А ты…— он задумчиво провел рукой по ее спине, замолкнув на пару секунд, а потом продолжил, — ты отчего-то взволновала меня, едва я тебя увидел. Ты стояла у глицинии в тот день, разминалась. И была…такой упорной. — Ясно, — ответила Хана и снова замолчала. Кин сделал ей новую перевязку и ушел, а ночью Хана сама пришла к нему. Чего любви пропадать? К исходу февраля, она узнала, что вновь носит ребенка. Изначально это не вызывало в ней каких-либо чувств, но видя, что Кин рад, ей стало даже как будто не наплевать. Она взбодрилась, даже начала выходить из дома на задний двор, припорошенный белым, блестящим в лучах солнца, снегом. — Я никак не привыкну к этому, — как-то сказал Кин, встав рядом с ней у порога. Был на удивление ясный, погожий день, оттого и более холодный, морозный. — К чему? — К снегу. У меня дома никогда не выпадал снег. Хане вдруг стало смешно. — Где же был твой дом, — со смешком спросила она, — в стране сказок? — Вовсе нет, — хмыкнул Кин, — на острове Джиро. Хана удивленно уставилась на него. — Разве ты не сын Ясу Сенджу? — Он самый, — ответил Кин, — я думал, ты знаешь, что мой отец правитель этого острова. — Весьма удачно я вышла замуж, однако, — Хана с иронией усмехнулась. — Мне никто об этом не говорил. Как же так вышло? — Мой отец попал в шторм, но его спас корабль, на котором была моя матушка, выполняющая миссию. Остров очень удачно расположен и на нем есть алмазные копи. Вот и вышло, что клан отдал ее за него. Правда, любовь не долго длилась… Кин погрустневшим взглядом обвел пустынный двор и хотел зайти в дом, но Хана остановила его. — А что твоя матушка? Она хотела этого брака? Кин задумчиво завел прядь волос Ханы за ухо, а потом провел рукой по щеке. От этой незатейливой ласки она вдруг порозовела. Было хорошо. — Сложно сказать. Она относилась к отцу со всем почтением и никогда его ни за что не попрекала, хотя я и видел, что дается ей это тяжело. Наложницы, занимавшие все его время…точнее, само их присутствие в его жизни вообще, не сильно ее радовали. Порой мы с братом месяцами не видели отца и скучали, что уж о ней говорить. — Могу тебя понять, хотя и отчасти, — взяв его за руку, заметила Хана, — мой отец не был гулякой, но все равно был неверен матери. Из-за клана. Ты знаешь. — Да. Но твоей матушке от того не было легче. Моя матушка умерла. А меня отправили сюда. Тут уже нелегко пришлось мне, — усмехнулся Кин. Он не смотрел на нее, вероятно, смущаясь того, что так откровенно обо всем рассказал. Хана покачала головой и нежно повернула его голову к себе. — Спасибо, что поделился, муж мой, — прошептала она, приблизившись к его лицу и коротко поцеловав в губы. Закат был чудесный, с расползшимся во весь небосвод оранжевым румянцем, отражавшимся в блестящем, как тысячи бриллиантов, снеге. Но Хана знала, что красивее всего был Кин, немного замерзший и зарумянившийся от поцелуя, с копной распущенных золотых волос, пахнущих полынью. Она обняла его и прижалась к груди. Горько. Как же горько.