Хáна

* Кин был нежным отцом. С самого дня рождения сын не слезал с его рук, оставаясь с ней только тогда, когда Кину нужно было уйти на миссию. В эти дни Хана чувствовала, как скучает по уюту и теплу, создаваемым им только своим присутствием. Сын не то, чтобы напрягал ее, тем более что они с Кином наняли няню из близлежащей деревни. Порой, следя за тем, как охотно ее мальчик играет с няней, она ловила себя на мысли, что слишком жестока. Ее сердце не откликалось ни на нежный запах, исходящий от его маленького мягкого тельца, ни на красивые серые глаза, ни на редкие беззубые улыбки, полные какой-то доверчивой, наивной радости. И Хана винила себя. Днем и ночью. Каждую секунду каждого дня. За то, что так бессердечна, за то, что не чувствует и толику тепла. В последние месяцы беременности она была на редкость умиротворена. Кин не брал никакие миссии и их дни проходили в тихой заботе друг о друге. Они оба привыкли вставать с рассветом. Кин заваривал чай и приносил немного сладостей, а потом они устраивались на энгаве. Последние летние деньки были завораживающе прекрасны — мягко, тепло светило солнце сквозь розовую утреннюю дымку, покачивался на балке маленький звонкий фурин, принесенный ей в подарок Такэ, узнавшим новости о беременности. От цветущих неподалеку белых роз, высаженных ею еще прошлой осенью, тонко веяло свежестью. В один из таких дней она, разомлевшая от солнца, лежала на ногах Кина и медленным, сонным взглядом обводила дворик, который с трудом привела в относительный порядок. Некоторые кусты она подрезала, другие, иссохшие, без сожаления выкорчевала, давая место новым растениям. Дорожки были приведены в надлежащий вид, а расколовшийся цукубаи с водой, починен и оснащен новым ковшиком. На тутовом дереве, растущем у изгороди, бодро щебетал одинокий жаворонок. Лучи солнца косыми росчерками ложились на теплые доски, пахнущие лесом. Кин не так давно делал здесь ремонт, и это чувствовалось во всем, даже в небольшой шероховатости под ногами. Но ей нравилось. — Почему ты посадила именно белые розы? — спросил Кин, рассеянно перебирая ее волосы. Хана долго молчала. — На языке цветов они означают молчание, — наконец, ответила она, садясь. Пояс ее нежно-зеленого дзюбана, накинутого на голое тело, совсем размотался. Плечо оголилось. Хана вздрогнула от внезапного холода, пробравшего ее, но не успела ничего сделать — теплая рука Кина невесомо огладила плечо. Это не было просто касанием, это было утешением. И Хана в нем нуждалась, даже сама того не понимая. — Я понимаю, — тихо сказал он, бережно целуя ее в плечо. Серые глаза Кина смотрели на нее с грустью. Может ли он действительно понимать? Может ли знать, как больно было замолчать? К горлу Ханы подступил ком. Белые розы потому и были посажены, что она уже мертва, безмолвна, не властна больше над своей судьбой. А розы лишь ее траурный букет. Ханна оплакивала саму себя. К ней пришло какое-то тупое смирение. Она делала домашние дела, ухаживала за садом, кормила ребенка грудью. Но все это было как будто понарошку, не по-настоящему. Но вместе с тем, Хана чувствовала, что эта незамысловатая игра засасывает ее, как черный речной омут. Она захлебывалась во всем этом. И Хана заболела. Жестокое недомогание катком прошлось по ней, вырывая из груди хрипы и мучительный кашель. Уже через день она лежала в горячечном беспамятстве, не видя ни мрачного, взволнованного Кина, ни братьев, пришедших проведать ее, ни сына, который как ни в чем ни бывало сидел на руках у няни и грыз рукав запашонки. Джун, пришедшая к ним, покачала головой и принялась поить ее лекарствами. Две недели Хана то приходила в себя, то снова забывалась в жаре, мучавшим ее тело. В одно из таких пробуждений она, разлепив покрасневшие веки, рассеянно оглядела спальню, залитую тусклым теплым светом догорающего андона, не понимая, что ее смущает. Повернув голову, она поняла, что рядом лежит спящий на спине Кин. На груди у него, замерев, тихо дышал сын. Их сын, у которого не было имени. По ее щеке стекла слезинка. Сенджу отказывали детям в именах чтобы не привязываться. Имя, привязанность, а в особенности любовь, нужно было заслужить. Силой, умом, тем, что вообще сумел выжить. Тех, что не сумели, даже не вспоминали. Или старались не вспоминать? Тут нельзя было угадать. У Ханы задрожали губы. Разве ее сын заслуживал этого? Детство Ханы было коротким, но родители ее сильно любили. Она не знала, отчего так. Может, потому что они и друг друга любили самозабвенно и трепетно, до последнего дня? Хана посмотрела на Кина. Рука его мягко лежала на спине сына, темные ресницы подрагивали, отбрасывая короткие тени на веки. Тут и там разметалось золотое руно волос. Хана легла на бок, поближе, а потом в задумчивости провела указательным пальцем по теплой щеке мужа, останавливаясь на красивых тонких губах, так много раз любивших ее. Но любила ли она сама его? Кин открыл глаза. Со сна они были темнее и завораживающе блестели – точно серо-голубой перламутр из Страны Жемчуга. Хана не отводила взгляд, спокойно рассматривая каждую черточку, каждый блик на его радужке. Ей был необходим ответ. – Как ты? – спросил шепотом Кин, боясь разбудить ребенка на груди. Хана отчего-то почувствовала, как сердце в груди, словно песочное печенье из Страны Ветра, разломилось, раскрошилось на мельчайшие части. Это был ответ? Хана закрыла глаза. Она не могла понять. Единственное, что ясно ощущалось в этом запутанном клубке, это неподдающееся никакому определению чувство благодарности и уважения. За все, что он сделал для нее. – А ты? – спросила Хана и снова встретилась с ним взглядом. Кин слабо улыбнулся. Вид у него был усталый, тусклый – словно солнце, прежде горящее у него под кожей, потухло, обращаясь в серый, крошащийся в руках пепел. – Все хорошо, – ответил он, а потом, о чем-то подумав, продолжил, – зачем ты это сделала? – Не знаю. Захотелось? – лукаво улыбнулась Хана, снова проводя по его щеке ладонью, чувствуя мягкую кожу и едва пробивающуюся щетину. – Шутишь. Это хорошо, значит поправляешься. Глаза его улыбались, в уголках сощурившихся глаз образовалась небольшая сетка морщин. Она немного приподнялась на локте, потом медленно наклонилась и поцеловала оба глаза. Кин потрясенно вздохнул. – Мне снова захотелось, – как ни в чем ни бывало сказала Хана, отвечая на немой вопрос мужа. Уютную тишину комнаты разрезал капризный всхлип сына. Она грустно улыбнулась, а потом пригладила темные завитки на макушке мальчика. Совсем как у нее. Нет, Хана не любила его. Но старалась, изо всех сил старалась. Она получила в дар от родителей любовь и теперь, в свой черед, намеревалась даровать ее своему сыну. Может, она и не любила его отца, зато испытывала куда более ценное чувство – уважение. – Я хочу дать ему имя, – прошептала Хана, продолжая успокаивающе поглаживать мальчика по голове. – Что-нибудь, что подойдет ему так же, как тебе твое имя. Кин негромко фыркнул. – Чего? – она приподняла бровь, выражая недоумение. – Ничего, – произнес Кин, – лучше спи. Будешь завтра этому важному господину имя выбирать. И действительно, следующий день, а потом еще несколько, она провела, думая, какими иероглифами записать имя сына. В конце недели к ней зашел Такэ, с которым Хана не преминула обсудить свою затею. – Тебе же вновь влетит от старейшин, сестрица, – насупился он, едва услышал, что она думает над именем. – Вашей матушке не влетело ведь, когда она вас сразу нарекла, – возразила Хана, складывая вещи сына в небольшой тансу. – Даже не сравнивай это. Как, по-твоему, нас отличали бы, если мы рождены в один день? Ситуация безвыходная была, сама должна понимать. – У меня тоже безвыходная. Не могу звать сына «мальчиком» или «сыном Кина». Так что лучше бы помог. Такэ скривил лицо, выражая всем видом свое сомнение насчет этой идеи. Вместе они набросали варианты, но ни одно ей не понравилось. В тот же день Хана решила сходить в клановую библиотеку, чтобы решить эту проблему. Там, бродя среди стеллажей со свитками и древними она заметила белую макушку Тобирамы. – Не думал, что ты ходишь по таким местам, – проронил он, не оборачиваясь. – А я не думала, что ты ходишь за мной. В чем дело? – Всего лишь заметил тебя там, где ты быть не должна. Могла бы и поблагодарить за то, что спас тебя. – Традиции обязывают помнить добро. Но ты ведь прекрасно знаешь, что плевать я на традиции хотела, поэтому без благодарностей обойдемся, – заметила Хана, с силой закрывая очередную бесполезную книгу. В сторону полок с боевыми техниками она старалась не смотреть. – Ты сама в случившемся виновата, – не стал молчать Тобирама, – иногда нужно вовремя сдаться. – Как раз хотела сказать тебе это. Слышала, уже второй год с техникой возишься? Тобирама хмыкнул, а потом повернул голову, рассматривая ее, залитую светом из окна позади. На губах у него была улыбка, однако Хана не обманывалась: в глазах у него, кристалликами красного инея сверкал гнев. – Изначально я хотел предложить именно тебе поработать со мной. Но, к счастью, ты отправилась лечиться, а я к Токе. Что ж, это к лучшему. Хана сузила глаза. Их с Тобирамой товарищество, по-видимому, уже никогда не восстановить. Когда-то они могли ночами думать над техниками и тренироваться с утра до вечера, но за эти два года между ними образовалась такая пропасть непонимания, что преодолеть ее не представлялось возможным. – Я тоже рада, что ты так сделал. Не придется мараться. Удачи в этом, воистину благородном занятии. Хана развернулась, собираясь зайти попозже, но Тобирама поймал ее за локоть. – Ты действительно не знаешь, когда нужно остановиться, – прошипел он, – думаешь, лучше? Ты, как и я замаралась уже давно и прочно. Сколько людей ты уже убила? Дай вспомню…Не меньше тридцати двух, думается. – Сорок два, – сухо процедила Хана, – но ты не понимаешь разницы, кажется? – Так разъясни мне. – Моя катана дарит быструю и почти безболезненную смерть. Не уверена, что твои эксперименты позволяют это. – Мои эксперименты позволят клану выжить. – Надо же, а мне говорили, что выжить клану помогут мои дети. А тут новый спаситель нашелся, – издевательски протянула Хана и вырвала локоть из цепкой хватки Тобирамы. В этот раз он не стал ее останавливать, потому она спокойно вышла из библиотеки и направилась домой. И не хотелось бы ругаться, да обиду было непросто сдержать. Это ведь Тобирама с потрохами выдал ее. Не будь его, все прошло бы незамеченным. Можно было бы протянуть год, а там она бы уломала старейшин… Хана вздохнула. Ничем она не была лучше Тобирамы. Даже хуже. По крайней мере он умеет держаться за друзей и не наматывает на кулак сопли. Кажется, действительно пришло время остановиться.