Хáна

* Горькая желчь рвущей наждачкой прошлась по горлу. Хана, согнувшись, выплюнула неприятный комок рвоты и зажмурилась, пережидая момент слабости. Сидящий на энгаве сын, впрочем, потребовал к себе внимания уже через пару минут. – Иду, – слабо прошептала она, но скорее для себя, чем для ребенка. Солнце стояло высоко. Зной, сушащий каждую былинку на заднем дворе их дома, просто извел ее. Воды, очень хотелось воды, а потому, дав себе еще немного времени, Хана подошла к цукубаи и, без всяких предисловий зачерпнула воду рукой и омыла лицо и рот. Стало чуть легче. Над ухом невыносимо стрекотали цикады. Голова, горячая и больная, стала совсем уж тяжелой. Хана оперлась о камень цукубаи и вздохнула, откидывая мокрые волосы со лба. В идущем рябью черном круге воды она увидела совсем незнакомую женщину – истощавшую, крайне болезненную, с некрасивым, ничего не выражающим лицом. В темной, длинной реке волос то там, то здесь всплывали блестящие серебряные нити седины. От нее ничего не осталось. Только слабая мерзкая оболочка, желающая жить вопреки всему. В этом было что-то…звериное. Но ведь.... она не зверь? Ее воля куда сильнее, не так ли? Хана впервые за долгое время посветлела лицом, на губах ее заиграла едва заметная улыбка человека, который все для себя решил. Да. Ее воля была куда сильнее. Она протянула руку и завороженно провела ребром ладони по воде, стирая себя. Как хорошо, что вода прохладная. Раздался негромкий плеск. Хана погрузила голову в каменную чашу и застыла. И почему она не сделала этого раньше? Больше не было жарко, не было больно. Воспоминания угасли, стали серой золой, что разметал вздорный осенний ветер. Лишь вдалеке слышался чей-то надрывный, горький плач, который заставлял ее сердце тоскливо сжиматься. Однако он вскоре утих, и вода, точно огонь, затекла к ней в легкие… Чьи-то большие руки сильно схватили ее за шиворот голубой юкаты и отбросили на землю. Хана, не ожидавшая такого, закашлялась, захрипела, выплевывая проглоченную воду. Легкие горели. Отдышавшись, она подняла голову и увидела перед собой Кина. Никогда прежде Хана не видела, чтобы он так сильно гневался. Глаза его, точно предгрозовые облака, потемнели и сузились, а губы сжались в тонкую полоску. – Ты никогда больше не сделаешь это! – рявкнул он, грубо встряхнув ее за плечи. – Разве для того я тебя спас? Хана коротко, горько рассмеялась. В ее покрасневших глазах не было видно и капли раскаяния за совершенный поступок. Она знала, на что идет. – Глупец, – повысив голос сказала она, – я принесла в твой дом бесчестье, а ты печешься о моей жизни? Открой глаза – мне здесь больше нет места. Каждая собака считает нужным высказаться за моей спиной о том, что случилось… – Это не твоя вина, – резко возразил Кин. – Моя, – твердо ответила Хана. Пару мгновений они без слов смотрели друг на друга, а потом Кин грустно усмехнулся. В глазах его была мука сродни той, что испытывала и она сама. Хана почувствовала, как по щеке стрелой скользнула слезинка. Боль вернулась. Сжала железным кольцом лоб и виски, заставила тихо, беспомощно всхлипнуть. Она отвернулась, стыдясь самой себя. Жальче, чем сейчас, Хана никогда не была. Кин грузно опустился на колени и крепко обнял ее. Хана неожиданно для себя успокоилась. Кин не прикасался к ней несколько месяцев с тех самых пор, как ее нашли брошенную, едва живую, в лесу неподалеку от столицы. Но радости не было. Днями и ночами перед ее взором стояла мерзкая ухмылка того Учихи, что победил ее в бою и выкрал из деревни. – Ты хорошо дралась, Сенджу, – сказал он ей почти ласково, с силой задирая на ней одежду и крепко хватая за белое бедро, – потому я позволю тебе все запомнить и выжить. Она сопротивлялась – ей это было позволено. Но ни сильные укусы, ни кровавые царапины, оставляемые на руках и спине, ни попытки скинуть насильника с себя не увенчались успехом. В какой-то момент Хана прекратила попытки и с холодной отрешенностью уставилась на шелестящую листву над головой, чувствуя, как жестоко, по-звериному двигается в ней Учиха. Ни капли жалости, ни грамма сомнений. Как же…мерзко. Мерзок был мужчина, делающий это с ней, мерзка была она сама, распластанная под ним, мерзок был весь мир, в котором случалось подобное. Если бы только она могла быть собой прежней… В этом случае ее ждала бы почетная, благородная смерть шиноби, а не бесчестье, достающееся обычным женщинам. «Твоя беда лишь в том, что у тебя нет шарингана. Даже жаль, запомнила бы этот момент лучше.» С ней забавлялись еще три дня, прежде чем бросить. К концу этого срока Хана была даже рада, что насильник оказался настолько добр, что не пускал к ней других собратьев. Крики бедной Цубаки, раздававшиеся время от времени, убедили ее в этом. Впрочем, это была лишь первая из двух радостей, которые могли ее утешить. Вторая же заключалась в том, что она не зачала Учиховского ублюдка за все то время, что была в плену. Едва она очнулась в лазарете, как запретила пускать к себе Кина. Было невыносимо – стыд, точно тонкие грибные корни, расползся по всему ее существу, не давая забыть и смириться с тем, что случилось. Испачкавшаяся, принесшая в дом своего мужа позор – вот какой она была. Как посмотреть в глаза другим родственникам после такого? С ней никто не говорил, кроме лекарей, но Хана и сама не хотела никого видеть. Только бога смерти, и потому в одну особенно темную ночь она пыталась в первый раз свести счета с жизнью, однако вечно чуткая Джун успела вытащить ее из петли. – Твой супруг пошел против всех, не убив тебя, как велит обычай. Тебе стоило бы быть благодарнее, – жестко сказала обычно крайне деликатная Джун и приковала ее к постели. Хана знала, что Кин для нее сделал. Но ни благодарности, ни ярости, не испытывала – ей овладело холодное безразличие. Каждое ее движение было машинальным и подчиненным лишь надобности. Это стало понемногу проходить лишь тогда, когда она вернулась домой, к своему ребенку. Хане пришлось учиться жить снова. Подниматься с рассветом было не тяжело – она привыкла к этому с детства, тяжело было лежать одной, без сна, в чернильной темноте комнаты, лишь изредка озаряемой прозрачным светом луны. Рядом, в нескольких шагах, дышал ее сын, но она почти не замечала этого, захваченная в плен болезненных воспоминаний. Порой выходило заснуть, но даже там ей никогда не удавалось забыть то красивое, жестокое лицо, что надругалось над ней. Вот его губы изгибаются в мучительном удовольствии, вот он громко, торопливо дышит ей в ухо, не делая ни малейшей попытки отстраниться, а вот грубо целует мокрым ртом ключицу… Отвратительно. Тем больше, что иногда ей казалось, будто она испытывает удовольствие. Едва горизонт начинал светлеть, Хана с облегчением поднималась и принималась за домашние дела. Уроки Ёчико пошли ей на пользу: убираться в большом доме, как и готовить на семью, не составляло ей труда. От помощниц она отказалась, ведь те давали ей время. Время, которое можно было потратить на раздумья, на сожаления, на жгучий, точно удары сотен плетей, стыд. Да, теперь стыд был с ней всегда. Дома, когда изредка приходил Кин, на улице и рынке, когда сама Хана выходила, чтобы купить овощи и другую мелочь, нужную в хозяйстве. Родичи старались не смотреть на нее, а если и бросали взгляд, то полный молчаливого осуждения и жалости. Но это она перенесла бы, разве ей впервой разочаровывать окружающих? Единственное, что ее ранило больше всего, было безразличие Кина. Когда он приходил с миссий, то спал в другой комнате и никогда не задерживался дома больше, чем на два дня. Он мог играть с сыном, мог глухо смеяться, когда тот делал что-то забавное, но едва Хана появлялась на пороге, замолкал и спешил по внезапно возникшим делам. Она не любила его. Но теперь, когда не любил ее он, почувствовала, что потеряла нечто гораздо большее, чем она могла вообразить себе раньше. Исправить это ласковым голосом, да тихими, робкими просьбами остаться поужинать с ними, не представлялось вообще возможным. Слишком велик был стыд перед ним. Потому Хана молчала. Так было до этого дня. Потребовалось почти лишить себя жизни, чтобы он приблизился, с грустью подумала она, продолжая льнуть к мужу. Выпускать его из объятий не хотелось до смерти. – Я так скучала, – прошептала Хана порывисто, – так скучала, каждый день… – Прости меня, – произнес Кин, нежно поглаживая мозолистыми пальцами ее затылок и шею. – Я думал, так будет лучше для тебя… Хана немного отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза. И они, как и всегда, ей не лгали. Ей показалось, будто что-то теплое, точно жидкий солнечный мед, разлилось у нее в груди, просочилась в кости, пропитало сердце. И склеило его. – Мне лучше, когда ты рядом, – почти неслышно прохрипела она, не отрывая взгляд от его бледного лица. Слова эти, сказанные от всего сердца, изменили Кина. Морщины на его лбу разгладились, а тусклые глаза слабо, но завораживающе засияли – словно первые робкие звезды в долгих сиреневых сумерках. Такой красоты Хана не видела уже очень долго. ** – Ма-ма, – четко по слогам выговорил Рэйя. Хана, подшивающая рукава кимоно, удивленно уставилась на него. Сын, переживший нападение под телом верной, жертвенной Ёчико, очень долго молчал, но в этот день отчего-то решил, что пора подать голос. – Да, сынок? – ласково протянула Хана, откладывая шитье и беря его на руки. Он был уже куда тяжелее, чем в день его рождения. Но пах совсем, как и раньше, чем-то неуловимо нежным, детским. И на сей раз Хана, удивляясь самой себе, вдыхала этот запах с редким упоением. – Вот оно как, – тихо проговорила Хана, слегка проводя рукой по пухлой детской щеке. Рэйя от этой ласки засмеялся, порозовел, точно роза по весне. Это в очередной раз вызвало в ней приступ умиления. У ее ребенка оказывается, были ямочки на щеках. Уму непостижимо, как это можно было упустить из виду. Хана с грустью пригладила волосы сыну. Вина, точно диковинная ядовитая сколопендра, впрыснула в нее свой яд. – Вижу, ты в здравии, – мягко произнес чей-то голос позади нее. Хана инстинктивно прижала сына к себе, но потом расслабилась. Хаширама не может навредить. Но зато он может следить за тем, как вредят тебе, прошептал ее внутренний голос. Многие беды, свалившиеся на нее, были делом ее собственных рук, иначе думать было бы глупо. Дело было в ином. Хаширама обещал поддержку, но не дал ее. Даже слова в ее защиту не вымолвил, лишь мяукнул, точно беспомощный котенок, и замолк под взглядом отца. – Твоими молитвами, господин, – промолвила Хана ровно, не допуская в речи ни единой капли непочтительности. И этим все было сказано. Более не будет между ними ничего, что могло бы напоминать дружбу. Один шанс был дан, но им не воспользовались. Потому нынче им предстояло перейти в роль знакомых незнакомцев, вежливо приветствующих друг друга на улице или во время собраний, но никогда не волнующихся, не радующихся встрече. И, прежде всего, не думающих друг о друге. Хаширама это понял сразу. Печаль, и так всегда присутствовавшая в его карих глазах, стала виднее, осязаемее. – Ты все такая же, – сказал он, – я рад. Хорошо, что этот случай не… – Достаточно, – тихо, но твердо остановила его Хана. Еще был даже не вечер. А она слишком привыкла откладывать эти воспоминания на сон грядущий. – Извини, – виновато пробормотал Хаширама, краснея и замолкнул на пару секунд, приводя мысли в порядок. – Я пришел отдать долг. – Долг? – Помнишь, я говорил, что ищу способ помочь тебе? Хана сдержала рвущееся из груди удивление и промолчала, давая гостю высказаться. Однако Хаширама мучительно молчал, упрямо не смея поднять на нее взгляд. Сегодня он был особенно красив в синей хлопковой юкате, повязанной черным поясом оби. – На самом деле, я давно это мог сделать. Хане показалось, что она ослышалась. Она растеряно застыла, глядя на удивительно смирного сына в своих руках, а потом неторопливо встала и отнесла его внутрь дома, устраивая в небольшом коконе из одеял. Ей нужно было поговорить, а ему – отдохнуть в этот обеденный час, потому, положив рядом с ним пару тряпичных зверей, Хана снова вышла к Хашираме. Волноваться не имело смысла. Рэйя в последнее время почти не капризничал и очень быстро засыпал один. Хаширама стоял все там же. Сгорбленные плечи его сказали ей больше, чем он сам смог бы выразить хоть когда-нибудь. Однако это не вызывало в ней никаких чувств. Ей просто хотелось узнать, что он имел в виду. – Насколько давно? – спросила Хана, подходя к нему очень близко, вынуждая поднять голову и, наконец, встретиться с ней взглядом. Вина, плескавшаяся в его глазах, была видна отчетливо. – С самого начала, – глухо произнес Хаширама. Хане показалось, что она оглохла и ослепла. Мелкий, частый писк заложил ей уши, а дотоле мягкий свет солнца показался чересчур ярким для нежной сетчатки глаз. Она пару раз моргнула, пытаясь прийти в себя. До чего же сложно в такой ясный день раскрывать отвратительные тайны, подумала Хана, потрясенно проводя рукой по лицу. Да, слишком, слишком светло для этого. – Чем…– Хана сглотнула мокрый комок в горле и продолжила, – чем я перед тобой так провинилась? У Хаширамы от этого вопроса, заданного, помимо воли, ломким, слабым голосом, подозрительно заблестели глаза. Ему было так же плохо, как и ей? Хана неприятно, с вызовом усмехнулась, мгновенно меняясь в настроении. Он пришел, говорит ей это, да еще и смеет жалеть? Да пусть бы провалился в преисподнюю! – Ну давай же, поведай мне эту очень весомую причину, дорогой друг, – ядовито бросила она, прожигая его ненавидящим взглядом. – Я всего лишь хотел, чтобы ты отдохнула подольше, – мягко сказал Хаширама. – Отдохнула? – закричала Хана, – Отдохнула? Она невольно захохотала. Сильно, громко, невыносимо горько, так, что заболело стиснутое в легочной клетке, сердце. А что еще оставалось? Над абсурдом нужно смеяться, а не рыдать. Иначе никаких слез не напастись. – Я знаю, что это глупо звучит, – продолжил Хаширама, когда она смогла успокоиться. – Но это правда. Ты так себя измучила всеми этими тренировками и миссиями, что я не находил себе места. А когда случилось это…несчастье, то даже обрадовался. Ты бы немного посидела дома, отдохнула, пришла в себя. А я бы помог тебе чуть позже, когда убедился бы, что ты точно в порядке. Но ты в тот день… – Ага, да. Я в тот день выгнала тебя, и ты решил мне не помогать. Я поняла. Дальше не имеет смысла продолжать. – Ничего ты не поняла, – вдруг повысил голос Хаширама, – я обиделся, это правда. Но не моя вина, что меня послали на миссию в Страну Снега. Ты и сама знаешь, как далек путь туда и обратно. Я узнал о том, что стряслось, лишь в день твоей свадьбы. Да, она помнила, какой он был растрепанный в храме. Но теперь это все было не важно. Вода в реке течет только в одну сторону. И никогда не возвращается тем же путем. Все прошло. И признания Хаширамы лишь прояснили то, что было ранее, но не имели более ни капли силы. В мире больше не было ничего, что смогло бы снова сделать их друзьями. – Я не понимаю лишь одного, Хаширама. Почему ты решил, что именно сегодня тот день, когда стоит обо всем рассказать? Хаширама молчал с минуту, а потом тяжело вздохнул. – Я хотел сделать это с самого начала, но сначала мне было обидно, а потом стыдно. Я избегал тебя. Но сейчас, после всего, что ты вынесла…Ты имеешь право знать, какая я мразь. – Нет, о нет, – почти ласково проговорила Хана, – тебе не это надо. Тебе лишь хочется, чтобы этот груз перестал тяготить тебя. И как я могла тебя полюбить… Последние слова вырвались из нее случайно. Но она не подала виду, что смущена этим фактом. В конце концов, сегодня был день откровенных разговоров. Нужно было быть максимально открытой. Глаза Хаширамы расширились. – Я этого не знал, – выдал он растерянно и отошел на два шага назад, почти касаясь приоткрытых сёдзе, ведущих в глубь дома. – И не должен был, – спокойно ответила Хана, – но, как видишь, ты немного вывел меня из себя. – Ты… – Нет, Хаширама. Более этого нет и в помине. Покинь этот дом, тебе в нем больше не рады. Хаширама грустно улыбнулся. – Ты говорила эти же слова тогда, – заметил он, – но лишь теперь я чувствую, что это действительно конец. Я перед тобой очень виноват. Позволь загладить свою вину лечением. Хана молча отвернулась. Она не хотела больше ни видеть его, ни слышать. Им было сказано достаточно, чтобы вызывать в ней если не ненависть, то нелюбовь точно. Принимать от него этот дар сейчас, после всего, что произошло, казалось ей на редкость жалким. И Хаширама ушел – так же бесшумно, как и пришел. Хана устало присела на нагретые солнцем доски и закрыла глаза. На карнизе переливчато, нежно звенел от ветра фурин. Невдалеке шелестели деревья. С дальнего конца улицы доносились детские голоса. Это немного успокоило ее. Жизнь продолжалась. И хотя у нее не было прежних сил, зато было нечто другое. Ее семья. Знакомые большие руки опустились ей на плечи. Не открывая глаз, она прижалась щекой к холодной ладони Кина. Вот что было важно. – Ты слышал? – Все, – подтвердил он и ненадолго замолк. – Ты и правда его любила? – Очень давно. Сейчас я думаю только о тебе, – спокойно сказала Хана, зная, что эти слова успокоят Кина. Она повернулась к нему и пристально посмотрела в глаза. – Ты мне веришь? – Безусловно, – ответил он, улыбаясь краешком губ. Налетевший ветер растрепал его волосы и Хана почувствовала, что действительно верит в свои собственные слова. Полностью развернувшись, она уткнулась ему в грудь. Частое, громкое биение его сердца окончательно умиротворило ее. – Пойдем в дом, – прошептала она. Снова звякнул фурин. К добру.