Хáна

* Хана нежно коснулась вспотевшей щеки Кина и позвала: – Проснись, муж мой... Кин открыл глаза, но тут же беззвучно отвернулся. Хана обеспокоенно прикоснулась к его плечу и мягко развернула к себе. На бледном, торжествующем лице Кина ярко горели красные глаза. Хана с криком отшатнулась. – Тебе не нужен шаринган, чтобы помнить, не так ли, милая? – сказал Кин, мерзко ухмыляясь и схватил ее за руку. Хане показалось, что на нее надели раскаленный добела железный браслет. Она закричала. – Ну же, все хорошо, хорошо, – услышала Хана рядом. Кто-то по-прежнему держал ее за руку, но она его не видела. Глаза, сообразила Хана. – Вот хорошо, – ласково продолжил голос, едва она сделала попытку размежить веки. Перед ней на коленях стоял Кин. На его изможденном после долгой миссии лице ясно виднелось волнение. Он ласково привлек ее к себе и Хана, наконец, успокоилась. – Что тебе снилось? – через некоторое время спросил Кин. Хана отстранилась. Они еще ни разу не обсуждали того, что произошло. Слишком свежа была рана. Но с каждым днем Хана чувствовала, что эта история все больше тяготит ее. Точно заноза, которую никак не получается вытащить из пальца самостоятельно. Пришло время позволить помочь другому. – Ты. С красными глазами, – с трудом выдавила из себя Хана. Тело Кина напряглось. – Я никогда, никогда с тобой так не поступил бы, – прохрипел он, не глядя на нее. Но это было бесполезно – Хана все видела. И бледное лицо, и со злостью сжатые кулаки. Ей было невыносимо больно. Но и ему тоже. Кин, как и обещал, разделял с ней горе. И от этого Хане становилось еще горше. Но вместе с тем и слаще. – Я знаю, знаю, знаю, – зашептала Хана, торопливо оставляя поцелуи на его шее и подбородке. – Мне иной раз кажется, что я схожу с ума, едва увидев красный цвет... – Хватит, - мягко остановил ее Кин, едва она потянулась к его губам. – Я не могу... Хана на секунду застыла, а потом торопливо отвернулась. Она почувствовала себя униженной. Это был первый раз, когда она по-настоящему хотела его после произошедшего, но он отверг ее. Злые слезы пеленой застили ей глаза. – Прости меня, – обняв ее сзади, проговорил Кин. – У меня есть свои причины для этого. – Какие, какие могут быть причины? – обиженно вскинулась Хана. Она решительно не понимала, почему ей отказали. Кин любил ее. Желал ее. Тогда почему нет? Кин тяжело вздохнул ей в макушку. – Я тебе не рассказывал, как умерла моя матушка, – начал он тихо, продолжая крепко держать ее под грудью. – В то лето мне как раз исполнилось восемь и меня должны были забрать в клан для дальнейшего обучения, как то и было прописано в брачном договоре между моими родителями. В Ниобе* прибыли несколько шиноби для моего сопровождения. Матушка была очень рада и встретила их сама, хотя и хворала уже второй год. Лекари говорили, что у нее чахотка. Через день, перед самым моим отъездом, она приняла яд и скончалась... Кин ненадолго замолчал, а когда продолжил, в голосе его была такая глубокая, застарелая боль, что Хана вздрогнула. Никогда прежде муж не делился с ней ничем подобным. – Мой отец велел ей сделать это. Все потому, что она опозорила наш род. Один из прибывших Сенджу напился и силой взял ее, когда она гуляла по своему внутреннему саду. Напоследок она лишь попросила привести меня, чтобы сказать пару слов. «Будь верен клану Сенджу. Обещай мне.» – вот о чем попросила матушка. И мне пришлось дать ей слово. – Ты…жалеешь? – спросила Хана тихо. – Сначала я не понимал, что произошло и почему отец так сильно разгневался на мать. Знал лишь, что в этом замешаны Сенджу и не очень хотел даровать им свою верность. Через несколько лет, когда я окончательно понял, что случилось, меня охватил еще больший гнев. Но мстить было уже некому, того человека казнили. И меня ввергает в отчаяние тот факт, что с моими родными уже дважды обошлись подобным образом, а я…каждый раз не могу этому помешать. Хана повернулась к нему и нежно прикоснулась пальцами к губам. – Не вини себя, – сказала она, мягко посмотрев на него, – в наших с тобой силах все это забыть. Я хочу забыть. Все это время ты утешал меня, и я хочу в свою очередь сделать то же самое. Позволь мне, муж мой. Нам с тобой обоим это нужно. Несмотря на сказанные ею слова, Кин все еще был неуверен, что ему стоит пытаться ее коснуться. Уж слишком он боялся нанести ей вред. Хана ободряюще улыбнулась, и сама потянулась к нему. Сжала плечи, мягко толкнула на прохладное ложе и начала развязывать пояс белого шелкового хададзюбана. – Какая ты красивая, – глухо выдохнул Кин едва она развела полы одежды, открывая взору увеличившуюся после вскармливания ребенка грудь. Он поднял руку и медленно провел ладонью от шеи вниз, между грудей, до пупка. Хану бросило в дрожь. – Какой ты красивый, – произнесла она, повторяя слова Кина. Кин усмехнулся. Хана наклонилась к нему и волосы, так сильно отросшие в этот год, закрыли их обоих от окружающего пространства. Их глаза оказались друг напротив друга. Серо-голубые напротив карих. Небо и земля. Вода и дерево. Инь и ян. Непохожие и похожие одновременно. – Я рада, что ты выбрал меня, – сказала Хана в наступившей долгой тишине и трепетно поцеловала его. Кин обхватил рукой ее щеку, привлекая к себе ближе. Хана закрыла глаза и не противилась – ей было по душе, что он стал смелее. И его прикосновения ничем не напоминали грубые прикосновения ее насильника. У того была лишь одна цель – унизить и показать свою власть. Кин был совсем другим. Он продолжал целовать ее, но одна рука мягко, как бы невзначай коснулась половых губ и начала ласкать их. Теперь Хане стало по-настоящему жарко. Она оторвалась от губ Кина и мутным взглядом оглядела его, отмечая яркий румянец на щеках и испарину на шее. Увиденное внезапно возбудило ее настолько, что она приникла к его шее и, едва касаясь губами, собрала капельки пота, а затем слабо прикусила кожу. Кин едва слышно застонал. – Продолжай, – прошептала она ему на ухо, но не успела закончить, как почувствовала, что он осторожно проник в нее большим пальцем. Ей нравилось это ощущение. Его пальцы там были той данностью, с которой она не только могла, но и хотела смириться. Но ей хотелось больше. Больше отдавать ему, больше радовать и оставаться рядом. Она умела быть благодарной. Потому, в то время пока он ласкал ее между ног, ее рука забралась в его штаны и легко огладила вставший член. Кин дернулся и это вызывало слабую улыбку на ее лице. Она продолжила. Внезапно Кин полностью отстранился от нее. Но лишь за тем, чтобы взять ее под колени и притянуть ближе к себе. Ей стало не по себе от жаждущего, горячего взгляда, которым ее одарил Кин. На секунду ей вспомнился сон, но она тут же выбросила его из головы и тесно прижалась к нему грудью, обхватив руками плечи. В наступившей тишине ей казалось, что она слышит, как их сердца бьются в такт друг другу. Появившаяся из ниоткуда нежность стала теснить ей грудь. И Хана не противилась ей – провела носом у виска и застыла на пару мгновений, набираясь смелости для дальнейшего шага. Кин терпеливо ожидал ее решения.   – Позволишь мне оседлать тебя? – наконец, прошептала Хана ему в ухо. Кин, взмокший и румяный от желания, слабо улыбнулся. – Ты могла бы и не спрашивать, – заметил он, прикоснувшись к ее щеке. Хана немного потерлась о член. Кин прикрыл глаза, лишь мучительный изгиб бровей да стиснутые зубы говорили о том, как он хочет ее. Но ей и этого хватало. Немного приподнявшись, она со стоном опустилась на член. Хана немного подождала, привыкая к ощущениям, а потом вновь приподнялась и опустилась. По правде говоря, эта поза не была ее любимой, но в данный момент она давала то ощущение контроля, в котором Хана до дрожи нуждалась. Кин мягко придерживал ее за бедра, помогая двигаться, но ему было этого явно недостаточно. Хана наклонилась к нему и благодарно поцеловала в красные, влажные губы. Она постаралась двигаться быстрее, но очень скоро утомилась. – Помоги мне, – прохрипела она, немного замедляясь. Быстрый темп был не тем, что Хана могла долго поддерживать. Кина не надо было просить дважды. Едва он услышал ее просьбу, как сильно вскинул свои бедра, вырывая из нее короткий вскрик. – Тише, – произнес Кин, закрывая ей рот и продолжая горячо, глубоко врываться в ее тело. Это было прекрасно. Даже более того – правильно. В тот миг ей казалось, что к этому моменту и шла вся ее жизнь. Трудности и потери, боль, выгрызающая нутро подобно жадной мыши – все это было ради того, чтобы соединиться с ним в этом изначальном, жарком танце тел и душ. Хана прижалась к его шее и начала подаваться навстречу. Через некоторое время она почувствовала, как волна удовольствия поднимается в ней, точно безжалостный ночной прилив и накрывает с головой. Хана вцепилась в Кина сильнее и прикусила плечо в каком-то бешеном, отчаянном, первобытном восторге от соития. Кин, тем временем продолжал сильно, почти до синяков, держать ее за бедра. Толчки его стали медленнее, он пытался насладиться происходящим как можно дольше, но и его надолго не хватило. Вскоре он с глухим вздохом кончил и упал на постель. Хана, утомленная и опустошенная, легла рядом и задумчиво провела рукой по его груди. – Я рада, что это случилось, – сказала она, преданно глядя на него. Кин ничего не ответил, лишь прижал ее к своему боку и невесомо поцеловал в лоб. Разве слова нужны были между ними? Не теперь. ** Восемь месяцев спустя Хана узнала, что ждет второго ребенка. Когда Джун сообщила ей об этом, она сначала не знала, как реагировать, но потом, по дороге домой вдруг поймала себя на мысли, что рада. Частичка мужа была с ней, несмотря на его долгое отсутствие из-за постоянных миссий. И хотя ей было чем заняться, она все равно скучала. Так же, как и Рэйя, который уже вошел в тот возраст, когда всех клановых детей начинали тренировать. Все дети, начиная с двух лет, учились в специальной клановой школе, и она не позднее этого срока привела сына туда. Однако после первого же дня, когда на его виске Хана нашла громадный синяк, вероятно оставленный кинутым камнем, мальчик покинул стены школы. Она не намеревалась давать ему быть козлом отпущения из-за нее самой. Искать учителей оказалось непросто. Никто не хотел занимать себя сыном опороченной женщины. Это здорово расстроило ее. – Ты можешь научить его сама, – сказал ей Кин перед своей последней миссией, надевая на себя темное, ничем не примечательное кимоно. – Нет, – упрямо отозвалась Хана, помогая ему завязать пояс. – Почему? – спросил Кин. – Ты ведь отличная куноичи. Не хуже тех индюков, что преподают в школе. Хана грустно усмехнулась. Он всегда говорил так, будто она по-прежнему являлась куноичи, хотя это было не так. – Я не люблю полумер, – ответила она, заканчивая его одевать, и подняла глаза. – Если и быть кем-то, так полностью. А иначе это превращается в игру, которая затем заменит реальность. Кин в ответ на ее слова только покачал головой. Он не был согласен с тем, что Хана окончательно выбрасывала из своей жизни всякое упоминание об искусстве ниндзя. Не раз и не два Кин подбивал ее сразиться с ним без применения чакры, но она отказывалась. Эта страница уже закрыта, так Хана считала. Напоминать о ней – лишь множить боль. – Хорошо, – немного помолчав сказал Кин, – не буду настаивать. У меня есть приятель, который не так давно лишился руки. Сейчас он еще лечится, но думаю, вскоре будет здоров. Дальше сражаться он не сможет. Попрошу его стать учителем для нашего сына, когда прибуду с миссии. А до тех пор позаботься о Рэйе, прошу тебя. У него в этом мире никого, кто его еще бы научил. Это была правда. Даже братья Ханы, дядья Рэйи, почти не появлялись в деревне. Война, до того тлевшая, точно угольки в костре, разгорелась с новой силой. Учихи потеряли Кофу и еще несколько замков, но взамен сгруппировавшись со своими вассалами, захватили столицу и пару окрестных городов. В этой обстановке никакой речи о стабильности не было, и потому Хана была вынуждена согласиться. С того дня она сама обучала сына азам искусства ниндзя. Через слезы, истерики и синяки Хана добивалась безусловного послушания и дисциплины. Прежде всегда это, затем остальное. И результаты не заставили себя ждать. Ее сын оказался на редкость талантливым. И хотя Хана не знала, какой у него объем чакры, все же заметила, что он управляется с ней отлично. Так же, как и она сама. Это не могло не вызывать в ней гордость. Через месяц, в середине восьмого месяца, Хана готовилась к празднику Обон. Вместе с двумя служанками она изготовила и раскрасила фонари, расчистила дорожки в саду и соорудила домашний алтарь с подношениями. Сын, тем временем, постоянно норовил поиграться с фонарями, лежащими в большой кладовой до нужного дня. – Ты хотя бы знаешь, для чего они? – в очередной раз отчитывала мальчика Хана. Он снова без разрешения прокрался в кладовую и успел порвать пару фонарей. От сердитого голоса матери Рэйя весь сжался, но голову не опускал, смотрел прямо в глаза, как его и учили. – Нет, – плаксиво выдал он, пытаясь выкрутиться из ее рук. – А я тебе скажу. Эти фонари указывали бы путь из Чистого мира твоим бабушке и дедушке. Но теперь ты их испортил, и они не придут навестить нас. Они потеряются на дорогах и будут звать меня, но я не смогу им помочь. Твоя матушка будет из-за этого плакать. В доказательство своих слов Хана с грустью взглянула на сына и пустила слезинку. Рэйя, который был к ней очень привязан, громко заревел и с тех пор не трогал фонари. Через несколько дней они вместе направились на клановое кладбище чтобы поприветствовать предков. – Поклонись, – приказала сыну Хана, когда они, наконец, встали перед могилами ее родителей. За неделю до праздника она уже приходила к ним чтобы убраться и положить свежие цветы. Но теперь это как будто было волнительнее. Хане и правда до дрожи хотелось, чтобы матушка и отец нашли путь домой. Она бы поприветствовала их должным образом и познакомила с внуком, рассказала бы о том, как ей повезло с супругом. Слезы встали у нее в глазах и Рэйя это заметил. Он потянул ее за рукав и глядя на нее большими, обеспокоенными глазами, спросил: – Придут? Хана слабо улыбнулась. У ее ребенка была такая нежная душа. – Придут, – подтвердила она, потрепав его по макушке. В тот день они обошли всех родных Ханы. На следующий – родных Кина. В последний день вся деревня участвовала в танце бон-одори, который должен был пройти на главной площади. Несмотря на сомнения, Хана решила, что все же пойдет на празднование. Ей не хотелось, чтобы ее сын был единственным из своих сверстников, кто остался дома. Потому, одев его в миленькую юкату с голубыми полосками, вечером она вышла из дома. Каждый дом в деревне был обвешан фонариками с именами предков, на некоторых воротах висели траурные венки из белые ирисов, цинний и гладиолусов, на других были розы в окружении ветвей пихты или можжевельника. Это были совершенно новые вариации. Хана любопытно высматривала особенно интересную композицию, и в один момент случайно толкнула кого-то впереди себя. Женщина тихо ойкнула и поспешно обернулась. – Добрый вечер, Джун, – тепло обратилась к женщине Хана. – Поздоровайся, Рэйя. Ребенок не стал противиться. На сегодня его послушание было обеспечено обещанием купить большое засахаренное яблоко в одной из торговых палаток. – Здравствуй, здравствуй, – произнесла Джун, широко улыбаясь, а потом строго обратилась к кому-то за своей спиной: – Мина, ты тоже поздоровайся. Немедленно. Из-за широкой юкаты Джун высунулась маленькая девчачья головка и без всякого почтения брякнула что-то вежливое. Мать ее покраснела, точно вареный рак. Ей было явно неловко за то, как повела себя дочка. – Извини меня, – коротко вздохнула Джун. – С момента гибели своего отца она стала такая непослушная. Никак не могу с ней справиться. – Не стоит, – покачала головой Хана. – Дети это перерастают. Сколько ей лет? – В том месяце исполнилось шесть. Годы прошли быстро, точно сон. Кто бы еще предупреждал, что они так быстро растут, – рассмеялась Джун. – И уже дали имя? – Муж пожелал перед смертью, – с грустной полуулыбкой объяснила Джун. И действительно. Так можно было сделать. Но раньше этим пользовались лишь в исключительных случаях. Теперь же все больше и больше родителей без всяких условий давали детям имя. Ради него не надо было выживать, не надо было убивать и доказывать свою ценность. Оно давалось просто так.  В знак большой любви родителей к чаду. Мина за спиной Джун сердито закопошилась. Она еще не дошла до того, чтобы нелюбезно перебивать матушку, а потому ограничилась только этим. Они с Джун понимающе переглянулись. Такого очевидного, демонстративного недовольства нельзя было не заметить. – Так и быть, Мина, – сказала Хана громко. – Тетушка сейчас пойдет с вами и купит тебе сладости за терпение. Ты большая умница. Выражение лица девочки было одновременно и заинтересованным, и недоверчивым. – А что мне нужно сделать за это? – спросила Мина. Она явно хорошо усвоила, что просто так ничего не бывает в этом подлунном мире. Умная девочка. –  Ничего такого, – уверила ее Хана. – Хочу взять тебя в ученицы. Что скажешь? Джун удивленно уставилась на нее, но Хана лишь улыбнулась. Да, решение было спонтанным, но плюсы от этого она видела уже сейчас. Во-первых, у Рэйи появился бы первый старший товарищ, с которым ему было бы куда веселее, чем непосредственно с ней. К тому же эта девочка явно имела пару-тройку друзей, которые теоретически могли стать и друзьями Рэйи. Таким образом, он не остался бы всеми гнобимым сыном неудачницы. У него мог появиться шанс полноценно влиться в клан. Во-вторых, сама Мина с первого взгляда понравилась Хане. Что-то в ее упрямой мордашке напоминало ей себя, и учить ее могло бы быть даже интересно. Осталось лишь заинтересовать саму девочку и ее матушку. – Пойду, – хитро сощурив глаза заявила Мина, а потом добавила, – если победишь меня, конечно. Хана усмехнулась почти торжествующе. Девочка явно не понимала, что чакра еще не все значит. Значит, стоит ее этому научить. Джун, встревоженно наблюдавшая за этим диалогом, наконец отмерла: – Ты всерьез, сестрица? Она непоседливый ребенок, тебе непросто будет с ней справиться. – Не беспокойся. Моих сил точно хватит чтобы поставить ее коленями на рис за всякие проделки. Джун фыркнула, увидев недовольное выражение лица дочери после этих слов. Кажется, ее полностью это устраивало. – Ма-ам, – теперь заныл и Рэйя. Было даже удивительно, что он молчал столько. На что только не пойдешь ради сладостей. – Идем-идем, – откликнулась Хана и пригласила жестом Джун и Мину пойти с ними. Праздник организовали на славу. Вокруг главной площади было светло, как днем. Разноцветные фонари вокруг создавали ощущение нахождения в мире духов. Разнообразные маски, надетые на танцующих под звуки сямисэна и флейты, людей, лишь убеждали в этом. Рэйя не сразу заметил палатку с засахаренными фруктами, а когда все-таки обратил внимание, то капризно потянул в ту сторону. Мина увязалась за ними, точно маленькая хитрая кошка. Хана, как и обещала, купила все, что они хотели. – Спасибо, – буркнула Мина так, что слышалось скорее недовольство, чем благодарность, но Хана не обратила внимание. – Не за что, – сказала она. – Жду тебя завтра в восемь. Мина нетерпеливо кивнула и хотела сбежать, но неожиданно оказалась в руках матери. Та, необычайно серьезная и собранная, подошла попросить об одолжении. – Хана, могу я тебя попросить об услуге? – Конечно, – с готовностью отозвалась она. – Меня вызвали на роды госпожи Хейвы. Не могла бы ты присмотреть за моей Миной? Моя старшая дочь на миссии и никак не сможет в этом помочь, а больше и некому… – Не беспокойся ни о чем. Приходи ко мне домой, когда все закончится. Джун благодарно улыбнулась Хане и отвела дочку в сторону для короткого разговора. После этой процедуры Мина выглядела не очень довольной, но Хана была уверена, что сможет поднять ей настроение после ухода матери. Так и вышло. Танцы, вкусная еда и потом пускание фонарей по реке, подняли настроение всем. К концу вечера Рэйя уснул, едва попросившись к Хане на руки. Мина, к чести ее, сумела дойти до дома на своих двоих. Хана уложила их обоих в комнате сына и тоже отправилась спать, не подозревая, что принесет им следующий день. На утро вся деревня узнала, что Кагуя Хейва, жена Сенджу Тобирамы, раздавила череп своего новорожденного младенца собственными костями и сбежала.