Хáна

* Было раннее утро. Солнце еще не взошло, но тонкая розовая нить света уже прошила горизонт и с каждой минутой становилась все толще и толще – казалось, то невидимая ткачиха неторопливо ткет перламутровый покров дня. Белые лилии у двери тихо качались, роняя на землю холодные росяные слезы. За спинами пришедших все еще клубились рваные клочки сизого тумана, пригнанного ветром с реки, текущей неподалеку. Раньше вся детвора клана игралась там, не делая никаких различий промеж друг друга. Однако сегодня Хане было точно не до игр. Она видела, что Тобирама, заявившийся к ней в этот час, был чем-то крайне взволнован.    Годы, проведенные с ним, бок о бок сделали свое дело: даже малейшее изменение на его лице не оставалось для нее незамеченным. Но больше всего ее вверг в смятение не его вид – в конце концов, он недавно похоронил ребенка, а слова, сказанные им. Уверенные, холодные, обвиняющие. Потом последовал вопрос. Хана непонимающе нахмурилась и безмолвно, пристально посмотрела в кроваво-льдистые глаза Тобирамы, надеясь найти ответ, но он молчал. Пауза затянулась. – Отвечай, когда господин говорит с тобой! – рявкнул кто-то рядом, и она, наконец, разочарованно отвела взгляд. Ей явно никто ничего не собирался объяснять. Она, в свою очередь, тоже не собиралась зря расточать семена слов. Не здесь и не перед всеми этими стервятниками. – Закуйте ее, – приказал Тобирама и Сенджу Бима, только что накричавший на нее, сделал пару шагов к ней. В прежние времена не он ли не мог даже прикоснуться к ней во время спарринга? На учебном полигоне он не дрался, а летал – с одного края на другой. Потому в клане его и прозвали Птахой. Точнее, так его прозвала она, а остальные это подхватили, отчего и так обидчивый Бима возненавидел ее больше всех. Однако…это ничтожество все же проложило себе путь несмотря ни на что. Ему давали сотни шансов стать тем, кем он хотел, а ей не дали и одного. Теперь же он чванливо смотрел на нее и смел повышать голос. Неужели позабыл боль, которую она щедро ему раздавала, в бесплодных попытках хоть чему-то научить? Ярость охватила ее сердце подобно беспощадному лесному пожару. Хана приподняла брови в деланном, насмешливом удивлении, когда Бима протянул к ней руку, намереваясь заковать в кандалы, а в следующую секунду молниеносно двинула ему кулаком по печени. Мужчина со стоном сложился пополам, а затем пошатнулся и рухнул на землю. О, это был ее любимый прием. Удар в печень не щадил никого. В лучшем случае, после него человек задыхался от боли и не мог полностью вдохнуть. А ведь Хана обычно не допускала лучших случаев для тех, к кому применяла этот удар. В печень целили чтобы разорвать ее, а не чтобы преподать урок зарвавшимся неудачникам, однако в ту минуту она была слишком разгневана, чтобы думать об этом. – Посмотрите-ка, – произнесла Хана и растянула губы в прохладной полуулыбке. – Наша птаха снова летает… Тобирама жестом остановил двоих стражников, дернувшихся в ее сторону. Его белое, яростное лицо внезапно оказалось очень близко к ней. – Ты…– прошипел он тихо, – я знаю, что это твоя месть мне. Но и ты знай: за этот проступок поплатишься не только ты, но и твоя семья. Первой ты, а последней твоя нерожденная дочь. О, не удивляйся так. Джун все еще клановый лекарь, а не твой личный, что бы ты там ни думала. Хана не опускала глаза. Твердая уверенность в своей невиновности давала ей это право. Она не могла сказать глупой Хейве ничего такого, что заставило бы ее поступить так, как она поступила. – Вы бредите, господин, – стиснув зубы от злости бросила она. – Правда? – уже куда более спокойно осведомился у нее Тобирама. – Что ж, клан решит, кто прав. Наденьте кандалы и сопроводите ее в яму. – Не трогай, – прошипела Хана и ударила кого-то из стражей по руке, едва тот приблизился. Последний, недовольно сжав губы, кинулся на нее, однако Хана, ожидавшая подобного, прогнулась, пропуская его удар и полоснула по предплечью лезвием вакидзаси, который постоянно лежал у нее в рукаве. Противник грязно выругался и достав оружие, снова вступил в схватку. Несколько ударов его катаны она отразила без труда, однако вступивший в бой второй страж немного усложнил задачу. Выход был только один. Она кое-как отделалась от второго противника и сократила дистанцию с первым. Мужчина передвигался немного неуверенно и все время опирался на правую ногу, точно ему доставляло боль пользоваться левой. Будь Хана юной и неопытной, она бы и не заметила этого, настолько мастерски он переносил вес с одной ноги на другую. Не воспользоваться этим было бы сродни безумию, поэтому при сближении она нарочно открылась, давая нанести себе глубокую рану катаной. Противник было ухмыльнулся от привалившей удачи, но рано: Хана со всей силы ударила его по левой ноге и на долю секунды дезориентировала. Успех надо было развить и Хана не медлила, когда стремительно зашла ему за спину и крепко прижала клинок к правому боку. Ей не хотелось причинять ему серьезные увечья. – Ты понимаешь, что это все сейчас только вредит тебе? – спросил Тобирама, который все это время наблюдал за ней с определенной долей интереса. – Я пойду с вами, но я не стану терпеть кандалы, словно какая-то преступница. Это не так. – Что-то еще? – насмешливо-ядовито осведомился Тобирама. – Да, – выдохнула Хана, чувствуя, как капля пота срывается с ее виска. – Да. Позволь отдать распоряжения прислуге. Я никуда не сбегу. Даю слово. Тобирама пару мгновений смотрел на нее, а потом кивнул. Облегчение, которое испытала Хана, было колоссальным. Она отошла от противника и быстрым шагом направилась внутрь дома. На пороге ее ожидала бледная, испуганная Ай и Большая Касуми. Обе они уже достаточно долго работали у нее, но из них двоих больше доверия вызывала именно Ай, поэтому она обратилась именно к ней. – Ты, – начала Хана, но тут же замолкла, переводя дух. Стук сердца оглушал, пугал ее. Неужели снова? Прошло несколько минут, и она выдохнула с облегчением. Было бы так глупо умереть на этом самом месте от того, что ее сердце не справилось с такой мизерной нагрузкой. – Позаботься о молодом господине, не оставляй его, – придя в себя приказала Хана и начала приводить себя в порядок. Рукав кимоно был разрезан и теперь ни для чего не годился. Хана с треском оторвала испорченную ткань и поморщилась от вида разрезанных красных мышц. – Госпожа, позвольте перевязать вас, – протянула Ай с жалостью глядя на нее. Хана покачала головой. Это искусство ей было ведомо лучше, чем простой служанке. Она наклонилась, оторвала полосу ткани от нижнего кимоно и принялась накладывать на себя повязку. – Когда господин вернется, расскажи ему о произошедшем. Все, что услышала и видела, поняла? Ай кивнула и в глазах ее стояли слезы. Хана коротко сжала ее плечо и вышла. Ей бы хотелось на прощание обнять сына и погладить по голове, но она не решилась тревожить его сон. Почему-то ей казалось, что все это быстро решится и она уже вечером вернется домой. Она никогда так сильно не ошибалась. ** Тобирама всегда остерегался крайностей. Ненависть и любовь – что это, как не одна и та же монета, лишь подкинутая любопытной рукой одного из небожителей? Добро и зло? Чушь. Все зависело только от ситуации. Если она выгодна – значит, добро. Нет – зло. Он был прагматиком до глубины души, потому избрал для себя только один путь – путь умеренности. В еде, в питье, в сражениях. В сражениях особенно. Его старший брат свой пыл компенсировал силой, которой не было равных. Подобной силы у него не было. Только холодная голова, которая выручала его много-много раз. Так было бы и впредь, не окажись случайно на его пути Кагуя Хейва. Когда-то давно клан Кагуя откололся от клана Сенджу и пошел по совершенно другому пути исследования чакры. Они мутировали и могли превращать свои кости в нечто невообразимое и страшное. Многие знатные семьи в тех краях, куда они ушли, были вырезаны, другие бежали, оставив все и вскоре Кагуя стали значительной единицей на политической карте Страны Огня. Однако никто – ни Кагуя, взявшие себе в качестве фамилии имя ушедшей из клана родоначальницы, ни сами Сенджу никогда не забывали о родстве. Браки заключались часто и с большой охотой. Прежде всего потому, что это было выгодно. Клан Кагуя знал, что их кеккей генкай не появится у Сенджу – передаться такая способность могла только в ходе омерзительной инцестуальной связи между ближайшими родственниками. Клан Сенджу, в свою очередь, тоже приобретал от союзничества. Беспошлинная торговля во владениях друг друга, неоценимая помощь в сражениях и сильные дети, рождаемые в союзах с женщинами Кагуя – все это делало союз двух кланов очень крепким и долгим. Поэтому, когда пришло время выбирать жену, Тобираму отправили именно к ним. Он не был против –во-первых, потому что это был его долг, а во-вторых, потому что его почившая матушка сама была родом из этого клана. Тобираму встретили тепло и радушно. Глава клана был его дядей. Матушка, стремившаяся поддерживать свои родственные связи, частенько ездила домой, прихватив с собой и Тобираму. Опасаться ей было нечего: искуснее куноичи Тобирама не видел никогда. Тогда-то и состоялось его близкое знакомство с матушкиными родственниками. Но в тот день на приеме он встретил и несколько совершенно новых лиц. Желания разузнать побольше о них у него не появилось, и он, спустя какое-то время, уставший и немного выпивший, распрощался с хозяевами и направился в свои покои. По коридорам он шел один. Что ему могло угрожать здесь? Разве что тараканы, да крысы, вывести которых не могло ничто на свете. И все же, едва услышав чей-то тихий вздох, он весь подобрался, ожидая нападения. Когда его не последовало, а вздох повторился, он понял, что случайно оказался не там, где хотел бы. Звук раздавался из-за какого-то большого гобелена на стене, буквально в пяти шагах от него. Тобирама закатил глаза и двинулся дальше, намереваясь скорее оказаться в постели. Именно в этот момент кому-то из развлекающейся парочки и пришло в голову, что пора выходить. Тобирама видел лишь гибкую женскую спину с распущенными пепельными волосами, да маленькие босые ноги с округлыми щиколотками. Она издала тихий смешок и поцеловала кого-то в нише, а потом развернулась и увидела Тобираму. К его удивлению, она не выказала ни смущения, ни испуга. В тусклом сиянии серпа луны он видел только гордый наклон головы, да острый, упрямый подбородок с полными, зацелованными губами. Незнакомка разглядывала его несколько секунд, а потом начала пересекать коридор в его направлении. Тобираме показалось, что она сейчас подойдет к нему, но она проигнорировала его и бесшумно прошагала дальше. В свете луны она была действительно прекрасна. Частый стук сердца был первым вестником, но Тобирама, выпавший в осадок от подобного бесстыдства, почти не заметил его. На следующий день, спустившись к обеду, он снова увидел ее. В этот раз она выглядела куда приличнее. Белая юката скромно, почти просто сидела на ней, и единственным ярким пятном во всем образе был необыкновенный пояс оби с яркими красными карпами в воде. «Хороший мастер» – подумал Тобирама и перевел взгляд выше, оценивая простоватую, старомодную прическу. Тяжелые белые волосы были собраны в одну прядь, завернуты вовнутрь и зафиксированы красной тесёмкой, обмотанной вокруг головы. Больше никаких украшений, только собственная красота. Удивительно для женщины. Судя по месту, ею занимаемому, она была кем-то из близких родственников главной семьи. Кем – он и предположить не мог, поскольку до этого ни разу не видел ее. Перебирание в голове родословной не давало ответа. У его дяди Цунаёси из всего многочисленного потомства выжили только два сына, да дочь, которая не так давно умерла от какой-то неведомой болезни. Был и другой дядя – Тэцуя, но дети того совершенно не подходили по возрасту. Така, всю поездку сопровождавшая его, стояла рядом и Тобирама тихо позвал ее: – Разузнай что это за девица с карпами на оби, – приказал он. Така была старательная и послушная. А еще верная лично ему, поэтому он ничего не опасался, давая ей такие поручения. До прихода главы клана он тихо переговаривался с одним своим приятелем, знакомым с детства, и старался не особенно смотреть по сторонам, однако то и время натыкался взглядом на вчерашнюю бессовестную девицу. Вскоре дядя явился, и большая трапезная наполнилась шорохом ткани и тихими приветствиями. Тобирама, которого посадили по правую руку от главы, почтительно склонил голову. Большего от него, как сына союзного клана, и не требовалось. Дядя Цунаёси коротко улыбнулся ему и начал разговор какой-то незамысловатый диалог, касающийся одновременно всего, и ничего конкретно. Тобирама, который долгие годы обучался управлению, и сам умел вести такие беседы, а потому нисколько не растерялся. Таким, как они, не было положено говорить о делах открыто в присутствии публики, а других разговоров меж ними в отсутствии хоть какой-то душевной близости, и не могло быть. Молчание было бы слишком непочтительным и воспринималось бы всеми как скрытая враждебность. Во избежание этого – легкие светские беседы, ничего не стоящие, но зато заполняющие пространство, которое ни в коем случае не должно было пустовать. В ином случае, вместо их голосов звучали бы другие – завистливые, яростные, глупые, а иногда и откровенно злобные. Поэтому Тобирама не молчал – он говорил охотно и много, стараясь посеять в каждом семена уважения и симпатии к себе. А через себя – к клану Сенджу. Така прибыла лишь под самый конец трапезы и молчаливо встала на свое место подле него. Тобирама слегка кивнул ей и возвратился к беседе. Поговорить им удалось лишь спустя полчаса, когда с уходом главы Кагуя закончился обед. История, рассказанная Такой оказалась…занимательной. Ее звали Хейва. Девятнадцать лун назад она появилась на свет, и, пожалуй, никто не был этому рад. Главным образом потому, что матерью ее была одна из придворных дам госпожи Кику. Последняя, сильно разочарованная и униженная этой ситуацией, выслала мать Хейвы в дальнее поместье, где та и разрешилась от бремени. В дальнейшем о них вспоминали лишь в дни праздников, когда наставало время обмена любезностями и подарками. Эта ситуация переменилась лишь тогда, когда дядя обнаружил, что его старое поместье неожиданно начало приносить куда больший доход, чем обычно. Оказалось, что дело было в тканях. – Они наняли несколько новых работниц, обучили, и начали реализовывать свою продукцию на окрестные рынки, – доложила Така. – Техника совершенно новая, вы и сами видели. Тот пояс, что был на ней, выткан, не разрисован красками. Тобирама нахмурился. С чего бы матери с дочерью делать такое? Не проще ли было положить в карманы излишки от продажи и жить спокойно? Зачем было отправлять все в главное поместье и привлекать внимание? Что-то было не то. Никто в здравом уме не притащил бы эту низкородную девицу ко двору. Даже если та и начала приносить не одни только убытки. Просто потому, что госпожа Кику не дала бы этому случиться. Но, коли уж это произошло, значит, было что-то еще? Така, сидящая напротив него, молчала, но Тобирама видел, что ее мучают те же вопросы. Ответить на них пока никто не мог, но тот факт, что ему даже не представили Хейву и сделали вид, будто ее вообще не существует, вызывал еще больше подозрений. Видимо, они решили, что прятать ее надо на самом видном месте. Несомненно, Кагуя что-то замышляли. – Разузнай больше, – бросил Тобирама и поднялся с дзабутона. Пора было проведать дядю. Он передал просьбу о встрече старшему прислужнику господина Цунаёси и принялся ждать. Через непродолжительное время к нему постучался слуга и попросил следовать за ним. В этом поместье все было строжайше регламентировано, и явиться куда-то без уведомления или просьбы считалось вопиющим нарушением этикета. Клан Сенджу в этом отношении был куда свободнее. Дядя сидел за низеньким столиком для игры в сёги. Рядом, у его бедра, грелась толстая черепаховая кошка, которая осталась ему от покойной дочери – Иоко. Она перед смертью очень просила позаботиться о ней отца, и тот, очень любивший дочь, не мог ей отказать, хотя и не любил животных. Пожалуй, будь Иоко жива, Тобирама бы выбрал в жены именно ее. Она подходила так, как никто иной. Тобирама почтительно поклонился и, после разрешения подняться, выпрямился. – Вижу, у тебя появился новый трофей? – указывая на чучело огромного зубра в дальнем углу, спросил он у дяди. Кагуя Цунаёси очень любил охоту и Тобирама решил, что это лучшая тема, с которой можно было бы начать разговор. – Недавно у нас проходила охота, жаль, что ты на нее не попал, – ответил дядя, отпивая из белого фарфорового отеко слабое саке. – Отстрелили четырех зубров, да дюжину лосей. Не очень густо, конечно, но у нас была уважительная причина! – Какая же? – с интересом осведомился Тобирама, садясь напротив него. – Госпожа Кику подстрелила из арбалета нашего егеря. Кровищи было чуть не по щиколотку, еле выходили его. Он пытался загнать для нее оленя, но тот, как на зло бежал куда угодно, только не к ней. Егерь, понятное дело, рассвирепел, повалил оленя и схватил за задние лапы. Они упали в овраг, а из-за него было видно только одну оленью голову. Вот Кику и подумала, что он там один и решила шанса не упускать. Выпустила стрелу, но как раз в этот момент олень вырвался и помчался на нее. Пришлось менять стратегию. – Так она его все-таки убила? – Еще бы, – с гордостью в голосе выдал дядя. – Моя Кику ловчее меня стреляет, я в ней никогда не сомневался. Есть у нее только один недостаток – очень любит всякие женские штучки. После охоты сказала, что потеряла где-то в лесу канзаши, которую я подарил ей на какой-то там праздник. Я даже не помню, как эта заколка выглядит, но для нее она, видишь ли, очень ценная. Сказал ей, что подарю новую, но она не согласилась и отправила слуг искать. – Кажется, они ничего не нашли, – улыбнулся Тобирама. – Ты прав, – фыркнул дядя. – Все-таки пришлось потратиться, потом так радовалась, как будто звезду с неба ей достал. –Женщины просто любят все красивое, господин. Вот моя воспитательница – Кэцу, очень любит перешивать кимоно и сочетать разные ткани так, что каждый раз удивляюсь. Вот и в этот раз попросила меня привезти ей чего-нибудь с родины. – Старушка Кэцу еще жива? – удивился дядя. – Давно ее не видел, кажется, в последний раз, когда твоя матушка приезжала на Обон. Много же лет прошло… – Да, жива и просила передать вам от нее поклон. – Она всегда была почтительной и послушной, поэтому я отправил ее вместе с сестрой. Не прогадал, получается. Посмотри, как она о вас позаботилась! – Ты прав, господин. Потому и я стараюсь быть почтительным с ней. Хочу привезти ей что-нибудь поистине интересное. – У тебя уже есть что-то на примете? – На одной девице сегодня был прекрасный оби с карпами. Очень хотелось бы что-нибудь похожее. Ты случайно не знаешь ее? Я, признаться, никогда не видал ее при твоем дворе. Кагуя Цунаёси коротко вздохнул и принялся медленно поглаживать кошку. Его светлые глаза в этот момент были полны нескрываемой усталой досады. Он явно рассчитывал на то, что Тобирама не обратит внимание и не поинтересуется. Подобное недооценивание было, пожалуй, даже оскорбительным. – Скорее всего, ты уже знаешь кто это, но я внесу некоторые поправки в то, что тебе сообщили. Она – лишь дочь служанки, не очень родовитая и взятая ко двору лишь из жалости. Ее мать умерла не так давно и оставлять ее одной в Ноде было бы слишком жестоко. Тобирама даже подивился такой наглой лжи с его уст. И это ему не понравилось больше всего. Что-то действительно происходило. – Я тебя ни в чем не обвиняю, дядя, – сказал Тобирама мягко. – Всего-то стало интересно. Да и таланты ее меня поразили. Можно ли встретиться с ней? Может, она согласится по доброте душевной… Кагуя Цунаёси перестал гладить кошку и пристально, недобро взглянул на Тобираму. – Она все же принцесса, хоть и очень паршивенькая. Помни об этом, племянник, – сухо произнес Цунаёси. Он был прав. Негоже принцессам ткать для простых служанок. Тобирама поспешил извиниться за оплошность, но для себя отметил, что к девице и впрямь стараются относиться серьезно, несмотря на происхождение. – Так и что, у тебя есть кто-нибудь на примете? – перевел тему дядя и усмехнулся. – Пока нет. – От себя лишь могу посоветовать дочь Тэцуи – Мизу… – Кажется, ей тридцать? – Когда это имело значение? Она по-прежнему очаровательна. Это имело значение хотя бы потому, что старейшины могли отказаться заключать этот брак. Только молодая и здоровая, так они приказали. На красоту им, да и ему тоже, откровенно говоря, всегда было плевать. Главное – здоровье, а в тридцать оно в любом случае хоть чем-то да бывало подорвано. – Тщательно подумаю над твоим предложением, – кисло отозвался Тобирама. – Я на тебя не давлю, племянник. Наши цветы равно хороши. Но если желаешь взглянуть, то советую отправляться в Сад карпов незамедлительно. У девиц сегодня музицирование на биве. Наслаждение для глаз и ушей, не так ли? – Несомненно. – отозвался Тобирама вежливо, понимая, что теперь-то ему тему никак не перевести. Его дядя был признанным ценителем женской красоты, и не упускал время от времени возможности обсудить ту или иную женщину. Вот и сейчас случилось то же самое. Тобирама подозревал, что это делается нарочно, чтобы заболтать его, но все же поддакивал и продолжал разговор. Дядя рассказывал обо всех претендентках на место его жены и давал им непременно хорошую характеристику. В конце концов, все свои, хаять кого-то было бы некрасиво. Лишь спустя пять девиц и философскую речь про любовь, Тобираме удалось сменить тему, а еще через некоторое время и вовсе откланяться, наконец. Из этого посещения он выжал все, что мог. И хотя дядя не сказал главного, Тобирама догадывался, что дело, скорее всего, в традициях Кагуя. Они вырождались, это было ясно, как день, хотя об этом никто и не говорил. Среди Кагуя все чаще рождались дефективные, точно переломанные чьей-то игривой рукой, дети. Даже те, что рождались внешне здоровыми, могли иметь неявный душевный недуг. Однако несмотря на все это, они по-прежнему были сильным кланом, с которым было выгодно иметь дела. В том числе матримониальные. Дядя был прав – если ему хотелось присмотреть невесту, и вправду стоило направиться к саду. Девицы Кагуя не занимались оттачиванием искусства ниндзя. Конечно, в какой-то мере каждая из них знала навыки, необходимые для самообороны, но назвать их воительницами не повернулся бы язык. Скорее, любительницы. Для многих из них куда приятнее были танцы и музыка, нежели занятия с катаной. Единственным исключением на его памяти была только матушка. Тобирама едва заметно грустно ухмыльнулся. О, его матушка была необыкновенной женщиной. Она была очень красивой, и эта красота, неземная почти, периодически навевала на него мысли о юки-но сэйрэй. Тем больше, что и холод в ней мог приморозить кого угодно до костей. И лишь иногда, напевая ему колыбельную, матушка могла нежно улыбнуться. Белые, длинные волосы ее щекотали ему щеки и лоб, и в этот момент он думал, что это даже хорошо, что матушка такая. Она тщательно берегла свое сердце от любого тепла. Ведь будь иначе, он бы плакал по весне, когда она растает. Однако весна наступила, а он не смог пролить и слезинки. Слишком много их было пролито за прошедшие годы. Матушка, с каждым погибшим сыном становящаяся все более тихой и отстраненной, в тот день выглядела умиротворенной, и он на мгновение даже испытал радость, что ей так хорошо и спокойно. Тобирама хотел бы уйти с ней, но тот долг, что лежал на нем, не давал такого права. Девиц в саду он не нашел, видимо, за время его беседы с дядей те успели всласть поиграть на биве и вернуться к себе. Но несмотря на это, Тобирама не спешил покидать сад Карпов. Ему требовалось все обдумать. И тихая красота этого места лишь способствовала этому. Сад был не самый большой, но тщательно ухоженный, подготовленный к предстоящей зиме. Тусклое солнце почти не давало тепла, но подсвечивало, заставляло гореть изнутри высокие столетние клены, так любимые в этом клане. Киноварные листья пышной азалии доудан мягко устилали узкие дорожки, посыпанные песком. Чуть в отдалении, на небольшом пригорке, росли, накрывая своей тенью южную сторону карпового озера, кусты тсуги и можжевельника. Тобирама, до сих пор носивший в мешочке за пазухой раскрошенную хвою, слабо улыбнулся. Да, матушка была просто непоколебима в желании научить его манерам. Только благодаря ей он не превратился во что-то вроде диковатых вонючих Инузука… Мысли его прервал неожиданный мелодичный звук. Тобирама, сидящий у озера и разглядывающий пятнисто-рыжих карпов, напрягся. Он никогда не слыхал ничего подобного – сколь мелодичного, столь и слабого, тихого. Судя по чакре, в саду был кто-то еще, а он, отвлеченный думами и созерцанием рыб, и не обратил внимания. Тобирама медленно поднялся и закрыл глаза, прислушиваясь к тихому шелесту багряных кленов и азалий. Тоненький звук раздался снова, но чуть громче, и он решил следовать за ним. Тобирама обогнул пруд, прошел пару шагов до стоящей в отдалении небольшой чайной беседки и замер. Низенькая изгородь, крепко увитая ветвями разросшегося боярышника, скрывала за собой скамеечку и каменную чашу тёцубаси, предназначенную для омовения. Рядом, спиной к нему, на корточках сидела девушка и медленно поливала из маленького ковшика гладкие серые камешки. Тобирама вспомнил, что некоторое время назад слышал о подобном инструменте. Кажется, он назывался суйкинкуцу. Хаширама хотел оборудовать такой в их саду, но он отговорил брата. Ему казалось, что не может быть ничего скучнее. Однако, звучание инструмента оказалось неожиданно приятным. Тобирама открыл калитку и вошел. На какую-то секунду ему показалось, что его ведет сама судьба, не иначе. Хейва нисколько не испугалась из-за его неожиданного появления. Она продолжала молчаливо поливать камни, точно перед ней никого нет. Тобирама решил не прерывать ее созерцания и тоже молчал, медленно обводя взглядом ее темные, трепещущие время от времени ресницы и нежную, мягкую линию челюсти, наполовину скрытую длинной белой прядью, выпавшей из прически. Было в наблюдении за ней что-то, чего он никак не мог охарактеризовать для себя. Удовлетворение, любопытство, любование? Он не успел додумать. Ветер, особенно сильно дернувший боярышник, раскинул во все стороны мелкие, киноварно-красные ягоды. Одна из них закатилась прямо под ноги Хейве и она, наконец, остановилась. Легким движением она отпустила ковшик и подняв ягодку, положила в рот. – Деревенские повадки, – заметил Тобирама, присаживаясь на скамейку. Он знал, что это звучит грубо, но ему было все равно. Хейва совсем не выглядела как человек, беспокоящийся о вещах, сказанных другими. – Не вижу смысла их скрывать, господин Сенджу. – Отчего же? – Люди все равно будут шептаться о моем происхождении. Даже пройди хоть сотня лет, они будут кривить лицо и болтать что-то вроде: «Этой деревенщине так повезло». Утомляет делать что-то, что все равно не оценят. Тобирама усмехнулся. Услышать это от нее не было неожиданностью, однако эти размышления все равно были в новинку для него. Все люди, что окружали его и по сей день, старались составить о себе хорошее впечатление, и только одна она не старалась. – Зачем же ты тогда столько усилий приложила? – Каких усилий? – Как же: подняла рентабельность поместья Ноде, придумала новую технику ткачества, заработала денег…и все ради того, чтобы просто сидеть здесь в одиночестве и есть боярышник? – Может я ради боярышника и приехала? – саркастически возразила Хейва, поднимаясь и отряхиваясь. В ней не было ни капли стеснения или неловкости от присутствия незнакомого человека. И это изрядно удивляло Тобираму. Даже куноичи Сенджу – жесткие и сильные, никогда не бывали настолько расслабленно-безразличными, как она. – Этого добра у вас навалом, думается мне, – закатил глаза Тобирама. – Во всяком случае, я был в ваших краях и ничего, кроме несчастной боярышниковой пастилы у вас там и нет. А, нет, еще данго делают из него же. Как можно было забыть! – Но вы не можете сказать, что это было не вкусно, господин Сенджу, – улыбнулась Хейва. Тобирама хотел было что-то возразить в этот момент, но отчего-то запнулся...Особый, ни с чем не сравнимый свет осеннего солнца, лег на ее лицо и сделал такой обезоруживающе-трепетной и мягкой, что он на мгновение растерялся. Однако спустя мгновение он рассердился. С чего бы ему так реагировать? – Думаю, ты здесь ради мужчины, принцесса, – холодно произнес он, скорее чувствуя, чем видя, как исчезает улыбка с ее лица. Глаза Хейвы похолодели, покрылись снежной корочкой неприязни и подозрительности. – Вы ошибаетесь, – прошипела она и направилась к выходу из дворика. Тобирама не привык к тому, чтобы его покидали, не дав ответы на интересующие вопросы. Он перегородил ей путь и схватил за тонкое, теплое запястье. Пульс в его руках звучал часто и гулко – она была сильно взволнована. Наконец-то, а то он уже начинал думать, что перед ним деревянная кукла. – Отпустите. – велела она сквозь зубы. – О, я отпущу. Сразу после того, как отведу к отцу и расскажу о вчерашнем инциденте. Не думаю, что он будет доволен этим, не так ли? Тебе, он может, ничего и не сделает, но любовнику твоему…да, думаю, ему не жить. Хейва с ненавистью посмотрела на него. О, она этого боялась. Несомненно. – Чего ты хочешь? – Всего ничего. Что задумал твой отец? Вряд ли из простого сердоболия он вытащил тебя из Ноде. Я хочу знать все. Хейва некоторое время напряженно смотрела на него, но потом с раздраженным вздохом вырвала свою руку из хвата и присела на скамейку. – Не думаю, что это касается Сенджу, но раз уж ты так хочешь знать… Кагуя были практически полноправными властителями залива Харан, но все же у них по-прежнему имелись амбиции и обиды. Пожалуй, лишь они одни и превосходили Учиха в злопамятности и высокомерии. Свои обиды они никогда не забывали. Почти тридцать лет назад одна из ветвей Кагуя – Исэ, была вырезана какими-то выродками из Страны Воды. Никто из вассалов этой семьи не ответил на зов. Все гонцы пропали, а материнский клан Кагуя находился слишком далеко, чтобы суметь помочь. Эта история была слишком мутной, но Кагуя отчего-то были уверены, что в это дело вмешаны Узумаки. Якобы тем мог мешать порт в Кобе, которым владели в свое время Исэ. Да, дела Узумаки после этого инцидента и правда пошли лучше, однако никаких доказательств их причастности не было. Да даже если и были бы, это не было делом клана Сенджу, только Кагуя. Однако такое положение дел было данностью тридцать лет назад. Не сейчас, когда большинство продовольствия для их ниндзя поставлялось именно из Узушио. И вряд ли дядя Цунаёси об этом не знал. Знал, просто не подумал, что это может нанести клану Сенджу очень уж большие проблемы. Тобирама сжал зубы. Клан Кагуя едва-едва не предал их. И ради чего? Ради бесполезной, тупой мести спустя тридцать лет? Про сознательное создание проблем Сенджу речи не шло, Кагуя были слишком преданы данной много лет назад клятве о дружбе. Тобирама давно не пребывал в таком бешенстве от чужой беспечности. И катализатором всего этого была…она. Кагуя Хейва. Создательница очередной новой техники, отнимающей жизнь. Зачем она вообще занималась этим, еще предстояло узнать. – Я создаю воздушные печати и вплетаю их в нити-утка, – сказала Хейва. – Их много, но они незаметны для людей. Даже ниндзя не отличит от обычной ткани. Если же я активирую печати, из них высвободятся ветряные лезвия. Результат предсказуем. – Это невозможно на таком большом расстоянии. – А кто сказал, что я буду здесь? Ах, вот оно что. Брак. И был только один претендент. Узумаки Исида, сын главы клана. – Я ничего об этом не слышал, а ведь Кагуя всегда уведомляют нас о положении своих дел. Это значит только одно, принцесса. Твой брак пока еще не решенное дело. – Но скоро таковым станет, – ехидно возразила ему Хейва, и он понял, что так оно и есть, скорее всего. – Это мы еще посмотрим, – мрачно пробормотал Тобирама. – Где ткани? – Уже уплыли к ним. Надо же было показать, насколько я выгодная невеста, несмотря на происхождение. – Жаль только, что порченая, – грубо бросил Тобирама, крайне озабоченный тем, что услышал. Проблемы для их клана, и так страдающего под бременем большой войны, обещали удвоиться и он, совершенно неожиданно узнавший об этом, был на редкость раздражен. – Это не так, – равнодушно возразила Хейва, поднимаясь со скамейки. – Но я надеюсь, что ты сдержишь обещание. – Сдержу или нет, не твое дело. – резко отбрил он. Хейва сощурила глаза и так близко подошла к нему, что он почувствовал запах мыла, исходящий от нее. Эта небольшая деталь почему-то мгновенно смутила его. – Ты сделаешь так, как обещал. Иначе… – Что? Что ты сделаешь? Что ты вообще умеешь, кроме тканья? Раздвигать ноги перед слугами? О, не удивляйся так, я видел вчера твоего любовника. Совсем не похож на Узумаки Исиду. Тот, кажется, был выше. У тебя явно плохой вкус. – Странно, что тебя настолько волнуют мои связи, – ядовито протянула Хейва. – Может, ты тоже несколько неравнодушен к дырке меж моих ног? Если это так, то дай знать, я подыщу похожую девицу! Тобирама в недоумении уставился на нее, но в следующую же секунду понял, что она попала не в бровь, а в глаз. Это разозлило его еще сильнее, но он постарался как можно скорее успокоиться. Обнаружить перед Хейвой волнение было бы подобно признанию в том, что она права. – Сделаю вид, что не слышал этого абсурда. Из нас двоих лишь ты дискредитировала себя. Хейва громко, насмешливо фыркнула. – Даже не знаю, что тебе надо сделать, господин Сенджу, чтобы стать дискредитированным. Мне – лишь поцеловать мужчину. В народе это не считается чем-то из ряда выходящим. – Демоны, ты знатная госпожа! Для тебя совсем другие правила игры. И я не поверю, что ты о них не знала, когда скрывалась в нише с тем мужчиной. Зачем привлекла внимание отца, если не хотела с этим мириться? – А вот это уже не твое дело. – сказала она тихо и развернувшись, быстро вышла из дворика. Тобирама долго смотрел ей вслед. Этот крайне неприятный разговор слишком утомил его. Чуть больше месяца назад они проиграли большое сражение Учихам. Клану Сенджу как никогда требовалась верность вассалов и помощь союзнических кланов. Ради этого он готов был сделать многое. Тобирама Сенджу никак не мог допустить, чтобы Кагуя Хейва вышла замуж. Ни за кого, кроме него.