Нурай Султан

      — Твое имя — Нурай. Твое имя — Нурай. Твое имя — Нурай.       Еще до того, как Сулейман впервые взял своего ребенка на руки, его сердце растаяло при виде красного, сморщенного лица девочки. Младенца подготовили и новорожденная султанша немного успокоилась, рассеянно изучая взглядом мир. Ее мутные глазки с поволокой были почти прозрачными, как голубой лёд, их чистый цвет напомнил ему о возлюбленной. Мужчина вспомнил слова матери о том, что первые месяцы после рождения дети плохо видят и их взор становится ясным с возрастом. Нежная улыбка озарила его лицо. Шесть лет прошло со дня, когда он в последний раз взял своё новорождённое дитя на руки.       Хюррем лежала, искристо улыбаясь, сверкая от любви ярче изумруда на ее пальце. Несмотря на усталость, она казалась ему ослепительной. Сулейман не заметил, как задержал дыхание, глядя на свою семью. Любимая женщина подарила ему ребенка, и это сделало его таким счастливым, каким он никогда до этого себя не чувствовал, хоть стал отцом уже в четвертый раз.       Малышка поморщилась и первый раз чихнула; он замер, расплывшись в улыбке, когда ее ротик нежно изогнулся, а потом закрылся. Ещё не время решать, на кого девочка похожа, слишком она мала, но Сулейману хотелось, чтобы она выросла копией матери (за исключением черных волос и смуглой кожи — наследия османской династии).       Впрочем, разве это важно, когда в грудной клетке разливается яркое, горячее, живое счастье на грани блаженства? Он всегда хотел иметь много детей, не важно, мальчиков или девочек. Всем известно, что дочери более любимы отцами, чем сыновья, а еще женское сердце мягко и эта малышка никогда не пойдет против него, Сулеймана, никогда не предаст и не станет соперничать за трон. Дочь — его опора и поддержка, самый верный соратник на всю жизнь.       Время замерло, рассыпавшись на миллионы песчинок-секунд, прежде чем он решил дать ей имя. Лунный свет, раньше заливший окно и весь мир за ним, почти померк — ночь кончалась. И все же он впервые он увидел дочь, когда бархатное небо обернулось серебром…       — Повелитель, — услышал он за спиной голос фаворитки и повернулся к ней, обнимая девочку, что спала в его руках. Хюррем выпрямилась после долгого поклона и подняла на него взгляд. В её глазах светилась любовь. Объёмная, необъятная.       Эта любовь и её бесконечная преданность отозвались внутри Сулеймана густым жаром. Ему всегда было до мурашек приятно на неё смотреть. Наложница широко улыбнулась ему; свет золотом облил её медные волосы и докрасна румяные щеки. Мужчина скользил взглядом по пышной фигуре, облаченной в ярко-зелёный шёлк с золотистой вышивкой. Её хотелось касаться. Слушать. Любоваться ею. Наслаждаться своей любимой женщиной всеми возможными способами.       Зашевелившаяся во сне малышка в его руках развеяла наваждение.       — Здравствуй, Хюррем. Подойди.       Она остановилась в шаге от него. Сулейман заметил, как дрогнули ее руки, словно наложница хотела взять ребенка, но в последний раз передумала. Он чувствовал, что Хюррем уже не так уверена в себе и задумался о причинах.       Она часто говорила, как ее сердце рвется от тоски по Повелителю, даже когда он рядом. Султан тоже соскучился по ней. После родов прошло тридцать дней и ещё десять им нельзя делить постель, но Сулейман приходил почти каждый вечер, чтобы увидеться с дочерью и фавориткой, одарил любимую драгоценностями, мехами — она кинулась ему на шею, услышав, что соболь могут носить только члены правящего рода — выделил новые, просторные покои. И все-таки он то и дело видел в глазах Хюррем волнение и страх. Ему это совсем не нравилось.       Её смех всегда освещал его мир. Хюррем, рыжая и румяная, в ореоле солнечных лучей была для него словно свеча. А он мотыльком летел к её теплу и свету.       Хюррем в искристой спелой зелени платья и с ослепительной улыбкой — калейдоскоп цвета и фантазии. Чудо как хороша, просто глаз не оторвать.       Она же, скованная неуверенностью — его личная боль и тревога. Её страх отдавал ледяной горечью. До того неприятный, неуютный, что грудь будто сковывало железной перчаткой. Не хотелось быть его причиной. И тем более, чтобы его чувствовала Она.       Могла ли Хюррем сомневаться в его любви? Возможно ли это? Неужели она не видит, что ни одна другая женщина не займет в его сердце ее место? Да, он принимал Махидевран (в дань традициям, а не для удовольствия), но ни одна женщина не могла вызвать в нем такой пожар, как Хюррем. Мать Мустафы была его долгом, Хюррем же — страстью. Он желал видеть госпожу своего сердца вновь смеющейся и беззаботной.       Передав дочку в руки фаворитки, он нежно погладил ее по лицу — пальцы покалывало от удовольствия, тёплой мягкости её щёк — и, не разрывая зрительный контакт, начал читать:

— Я страстью сбит с пути. Брожу я, как в пустыне. Заботам нет числа. Мне ничего не снится. Моя душа больна. Но если кровь остынет, Твой взгляд меня спасет, любимая Царица!

      Хюррем смотрела на него не как на властелина мира. Он чувствовал — это было что-то интуитивно понятное, но необъяснимое — что он сам был её миром. Её смыслом существования, целой осколочно-звездной вселенной. Это было во всем: в изгибе её покусанных губ, в дрожи ресниц, в сбившемся дыхании…

Не спрашивай Меджнуна о любви: он очарован. Не надейся, что тайну откроет тебе Ферхад: это только сказка. Спрашивай меня о знаках любви — я расскажу тебе. Милая моя, станешь свечой, а твой милый — мотыльком…

      С каждой новой строчкой в её глазах все сильнее загорался огонёк надежды. И теплом отзывался в его сердце. Не было никакого страха. Было только объёмное, одно на двоих чувство, обнявшее их горячим паром.       — Сулейман… — Выдохнула девушка, расплываясь в счастливой улыбке. То, как ярко она засветилась и в ее глазах блеснули слезы, стало лучшей наградой для поэта. — До конца своих дней… До последнего вздоха я буду рабыней твоей любви, Сулейман!       Её признания он слышал много раз, но то, что рождённая свободной Хюррем назвала себя рабыней, было впервые. Он смутно догадывался, что ему не дано понять, как много значат эти слова. Всем сердцем она согласилась посвятить себя ему.       Я могу править миром сколько угодно, но лишь одна женщина всегда будет править мной, — пронеслось у него в голове, и эта мысль оказалась неожиданно приятной, даже приятнее, чем обнимать своих главных султанш и делиться страстью с Хюррем сквозь её горячие губы.

🖤

      Платиновый диск показался высоко в небе, озаряя Стамбул лунным светом. Ночь полностью вступила в свои права: из окна дул прохладный ветер, по небосводу чернилами разлилась темнота.       От дневной духоты не осталось ни следа. Сулейман задумчиво провел пальцами по остывшему шероховатому мрамору перил, когда раздался стук. Он не ждал его так рано.       И все же его главная женщина (пусть уже не самая любимая) была несправедливо обделена вниманием. И лучше подарить все ночи, что он не может провести с Хюррем, ей, Махидевран.       Он знал, как она скучала по нему. Читал в поднятых блестящих глазах (обычно она не позволяла себе смотреть на него до поцелуя кафтана). Чувствовал в её прерывистом дыхании на своих ладонях. Видел, как долго она прижималась губами к его одежде, а потом, когда он захотел поднять её с колен, и к рукам. Зажмурившись, Махидевран коснулась лбом места поцелуя, и кончиками пальцев он почувствовал её улыбку.       — Встань.       Она подчинилась. И сразу встретилась с ним глазами, уже не робея, как неопытная девочка, которой султанша часто себя называла. Или же только притворялась смелой?       Его ладонь коснулась её шеи, очертила ключицы и наконец легла на грудь. Сердце быстро-быстро билось ему в руку, и черные ресницы дрогнули, стоило ей понять, что он легко её раскусил. Махидевран была очень взволнована, но так ли это плохо при встрече с любимым мужчиной?       По его довольному взгляду она поняла, что мужчине её реакция льстит, и, осмелев, взяла его лицо в ладони.       — Я очень тосковала по тебе, Сулейман, — дрогнувшим голосом на выдохе призналась она и первая потянулась за поцелуем.       Она впервые обратилась к нему на «ты» и по имени с тех пор, как Сулейман взошёл на трон. Даже когда он был шехзаде, фаворитка почти никогда не позволяла себе такого.       И все же это напомнило ему о прошлом. О времени, когда он был увлечён ею, даже влюблен. И эта ностальгия, пусть и не сравнится с яркой страстью, тоже ощущалась очень приятно. В отличии от других их общих ночей, эта была уютно-умиротворенно тёплой.       Даже долг мог стать удовольствием.       Впрочем, после этого он подарил ей всего две ночи. А потом неделю не прикасался к женщине, предвкушая воссоединение с Хюррем.

🖤