Нурай Султан

      Хюррем прикрыла глаза, борясь с бурлящим внутри гневом. Нигяр (да и что скромничать, каждый второй обитатель дворца) не раз напоминала о необходимости держать себя в руках. Как же это было тяжело! Особенно в таком окружении.       Змеиное логово, — мрачно подумала Хюррем, обнимая заснувшую дочку. Лишь малышка её успокаивала. С каждым днём Нурай все больше напоминала царственного отца, но было в ней что-то неуловимо похожее и на мать. Фаворитка улыбнулась, крепче прижав к себе ребёнка. Несмотря на разочарование от того, что дитя оказалось не шехзаде, Хюррем полюбила дочь, которая стала живым доказательством их с Сулейманом любви.       И осознание, что эта любовь и сейчас горит в их сердцах и даёт такие прекрасные плоды, доводила забытых наложниц до бешенства.       Первые недели после родов Хюррем не выходила из покоев, слишком уязвленная неудачей и потерявшая уверенность в себе. Лекарь прописал ей постельный режим, что было оправданием такой нелюдимости — хотя при других обстоятельствах наложницу бы не остановили запреты. Наконец желание пройтись победило: она вышла, пообещав себе не обращать внимание на насмешки. При появлении Хюррем наложницы вдруг ожили, суетливо окружили её, зашушукались, посмеиваясь, и принялись расспрашивать, кто с иронией, кто с любопытством.       Одна из них, даже не фаворитка — неудивительно, что возлюбленная Падишаха уже не помнила её имя — превзошла границы дозволенного своей громкой провокацией:       — Девушки, смотрите, что бывает с гордецами! Аллах наказал русскую рабыню! Да, да, я про тебя! Не ты ли кричала, что родишь шехзаде, подаришь Повелителю много наследников? Где же твои сыновья, Александра?       — Да, говорила, — она наигранно вздохнула, приподняв бровь, и посмотрела наложнице в глаза. Хюррем подошла к ней вплотную, задев юбками её руку. — У меня будет сын. И ещё один сын. И ещё один сын. А ты не то, что девочку родить не сможешь, ты вообще не познаешь мужчину. Разве что замуж сошлют, но до этого тебя ждут годы одиночества. Повелитель на тебя никогда не посмотрит. На женщину, которая не уважает его волю. Разве не наш султан приказал всем называть меня Хюррем? — Девушка побледнела, отступила на шаг, а смех наложниц стих: они внимательно следили за ссорой. И куда делась храбрость задиры? — Осторожнее, он может узнать, что ты не считаешься с его словами.       Из той стычки Хюррем вышла победительницей, даже не повысив голос, но будет ли так каждый раз? Отнюдь. Она смогла их удивить лишь потому, что от неё ждали скандал в ответ на прямую провокацию. Теперь Хюррем будут изводить ещё старательнее, чтобы она потеряла лицо.       — Не дождутся, — угрюмо прошептала фаворитка и сдула с глаз прядь огненно-рыжих волос.       — Тихо, успокойся, — мягко посоветовала Нигяр, протянув руки к Нурай. — Давай положим султаншу в кровать, не стоит её будить.       — Я сама положу, — все ещё сердито и расстроенно отозвалась Хюррем, перекладывая дочь на одеяло. Калфа закатила глаза, сочувствуя и поражаясь чужой упрямости одновременно.       — Хюррем-хатун, не стыдись принимать помощь. Здесь так заведено: за детьми султана смотрит множество людей. Всё для безопасности ребёнка и удобства матери, чтобы она больше отдыхала и быстрее вернула красоту и способность к деторождению. Женщины султана даже грудью не кормят, не говоря уж о том, чтобы проводить в детской дни.       — Это неправильно.       — Правда у каждого своя. На твоей родине было принято по-другому, но, как ты и сказала, Александра умерла. Теперь ты Хюррем, наложница Повелителя и мать его ребёнка. — Нигяр внимательно посмотрела на фаворитку и взяла её за руки. — Пойми, чем быстрее ты привыкнешь к порядкам, тем больше шансов получить союзников и сохранить любовь султана. Ты уже продержалась намного дольше многих. Большинство наложниц не проходят по золотому пути больше пары раз. Ты смогла подарить Падишаху дочь, осталась в его сердце на целый год. Его страсть может потухнуть…       — Этого не будет, — зашипела Хюррем, в последний раз вспомнив, что кричать нельзя, иначе разбудишь ребёнка.       — Будет, Хюррем-хатун, будет. И очень скоро, если не начнёшь вести себя умнее. Я не враг тебе, — напомнила она в ответ на полный гнева и страха взгляд собеседницы. — Я сразу увидела в тебе нечто особенное. Ещё до твоей встречи с Повелителем, помнишь? Тебе сейчас будет нелегко, да и, что говорить, жизнь в гареме тяжела для любой женщины — от прислуги до султанши. Сейчас у тебя всего одна конкурентка — Махидевран-султан. Так будет не всегда. В жизни Падишаха всегда будет много женщин, а ты должна быть первой.       — Не будет других, — горячо заверила фаворитка, но Нигяр лишь покачала головой. — Его сердце принадлежит мне.       — Ты права, султан влюблен в тебя, но долго ли проживёт эта страсть? Сотни женщин мечтают об одном его взгляде и желают твоего падения. Кроме них он будет получать и новых. И даже к Махидевран-султан он теперь относится теплее, чем раньше. — Хюррем молчала, сверля взглядом калфу, но понимая, что она права. — Всё ближе день, когда она подарит Повелителю новых детей. Молись, чтобы это были не мальчики, иначе тебе станет сложно соперничать с её влиянием. И зажги ещё большую страсть в сердце султана. Завтра ты снова сможешь отправиться в его покои. Если на то воля Аллаха, ты родишь ему сына, а до этого сделай все, чтобы он видел только тебя.       — Я поняла, — улыбнулась Хюррем и её лицо украсило задумчивое выражение. Нигяр хитро посмотрела на неё, уловив перемену в настроении и довольно кивнула. — Я стану для него единственной.

🖤

      — Повелитель, Хюррем-хатун не может прийти к вам, — услышал он в третий раз, натурально взрываясь от ярости.       До этой ночи ни одна наложница не отказывалась пройти по золотому пути. Их главным предназначением было делать султана счастливым. Его слова приравнивались к словам Аллаха, а приказы не обсуждались. Каждая женщина мечтала просто ему служить, не говоря о том, чтобы войти в главные покои. Сулейман, как и другие султаны, был тенью Всевышнего на земле, но сейчас какая-то наложница — пора напомнить непокорной женщине её место — трижды отвергла его, не явилась на зов.       Так ли велика её преданность? А любовь? Казалось, Хюррем не скучала по нему так сильно, как говорила.       Шёлковый платок наверняка сейчас пурпуром холодил её руки.       Сколько времени прошло с их хальвета? От общества других наложниц он отказывался в последние дни, хотя Ибрагим настойчиво предлагал ему расслабиться в компании прелестной рабыни. Но мужчина не желал видеть никого, кроме неё.       И, быть может, это была ошибка? От долгого воздержания его настроение портилось, и Сулейман вспыхивал моментально, как дерево от удара молнии. Не отвергай он других женщин в последние дни, возможно, он бы не ворвался пылающим от гнева ураганом в покои фаворитки, яростно выкрикнув её имя.       Шаг — он погрузился в темноту. Двери закрылись.       — Сулейман, — услышал он нежный голос; его имя утонуло во внезапно появившихся звуках музыки. — Я ждала тебя, султан моего сердца.       Свет померк. В комнате его почти нет, окна зашторены; тусклым мёдом комнату освещают несколько свечей. Видно лишь силуэты. В мягком оранжевом свете горят её огненные волосы.       Но он знает: настоящее пламя — внутри.       Он пересекает комнату в пару шагов, готовый поймать фаворитку, но Хюррем юрко изворачивается и отступает. Он видит, как в золотистых отблесках хитро изгибаются её влажные губы… И отражаются в сотне зеркал, которые сразу он не заметил.       — Хюррем, — низко предупреждает он, но в голосе мужчины уже меньше гнева. Глаза, только-только привыкшие к освещению, ловят бессчетные повторы её движений в серебре. Кипящая сталь рокочет внутри, грозясь вырваться, ошпарить всех вокруг, сжечь и её, буйную женщину, которая пренебрегла его расположением.       А она извивается под ритм, который сама отбивает, и тихо смеётся. На пальцах четки и золотые кольца; запястья и плечи увешаны браслетами. Рубиновые серьги покачиваются в такт, спускаясь до покатых плеч. Камни кровью отражаются в каждом зеркале, отчего кажется, что они не в покоях — на небе, усеянном красными звездами. Хюррем, кружась в танце, подходит ближе, и гнев испаряется, гаснет, задушенный чем-то более мощным. Она почти обнажена.       Почти — слишком громкое слово для пары ярких полупрозрачных платков, закрывающих самые манящие изгибы. Летящая ткань вьется змеем, подражая её движениям, мерцает в блеклом янтарном свете, касается его кожи, стоит Хюррем оказаться ближе…       Платки выскальзывают из его пальцев, когда он пытается поймать плясунью. Большие, маленькие — самых разных размеров, но все, как один, не скрывают её красоту. Лишь притягивают взгляд, ярким кружевом подчёркивая молодое тело.       После родов Хюррем располнела и стала ещё прелестнее. От жарких взглядов, как лезвия, лязгающих об его собственные, по коже бегут мурашки. В танце она ложится на пол, переворачивается, демонстрируя себя; платки скользят по пушистому ворсу ковра, как по волнам.       Пальцы горячо сводит от желания коснуться. Тактильный голод жжётся в солнечном сплетении, и бороться с ним невозможно. На её груди искристо змеится цепочка с кулоном, который он делал с мыслями о ней, липкие — он успел мазнуть по ним рукой — губы блестят мёдом, а центр её женственности скрыт единственным непрозрачным платком — тем самым, который он послал ей как приглашение на хальвет.       — Су-лей-ман, — шепчет она, прикрыв по-восточному подведенные глаза и уже не уходит, кружит совсем близко, задевая его полными бёдрами, горячими руками, налитой, сияющей в кружеве и драгоценностях грудью.       А он не может перестать касаться. Как одержимый скользит-скользит-скользит ладонями по раскаленной коже, а Хюррем уже трется об него всем телом, млея в объятиях.       И вновь порывается вырваться — сбежать или закончить танец? — не важно! Он не пускает. Вмиг перехватывает, сильно, надёжно, задевая застежки. Платки слетают с плеч и груди; мужчина ловит ткань, а потом и голую, нагретую и всю податливую от испарины кожу. И тянется к её губам — Хюррем отстраняется, падая на колени, обнажённая по пояс; страстно прижимается губами к его ладоням и целует-целует-целует, будто не может остановиться. Словно этого недостаточно.       А может правда недостаточно. Такая разлука не может пройти бесследно, без всепоглощающей потребности друг в друге. В одном дыхании на двоих, в одном водовороте огненно-растаявших взглядов и долгих, жадных касаний. Когда хочу — не каприз. Необходимость.       Её покорная фигура огнём отражается в каждом зеркале, но даже этого слишком мало. Он резко поднимает её в воздух; их губы сталкиваются, мешая сладость мёда и горечь пота. Ему слишком сильно её хочется, и Сулейман чувствует, что это абсолютная взаимность.       — Любимый, — в блаженстве шепчет Хюррем, раскрывая себя ему, как цветок. И они вновь становятся единым целым, прямо на ковре, отражаясь в сотне зеркал, даже не дойдя до кровати.

🖤