Нурай Султан

      — Зеркала? Зачем столько зеркал?       Мужчина лежал, наслаждаясь отголосками ощущений и обнимая прильнувшую к нему Хюррем. Блеск своих открытых глаз, казалось, он и сам видел в темноте. Невероятное расслабление разлилось по всему телу.       — Чтобы ты увидел нашу любовь. Увидел, как она прекрасна, и никогда не забывал.       Сулейман улыбнулся и потянулся к её губам. Долгий, неспешный поцелуй огненными вспышками отозвался по всему телу, дрожью прошелся по коже; он и не заметил, как оказался сверху, любуясь своей восхитительно растрепанной и румяной женщиной.       — Никто, кроме меня, не подарит тебе покой. Другие лишь ранят твоё сердце, Сулейман. Есть только я. Я здесь, — это звучало, как обещание. Конечно, мужчина не воспринял её слова всерьёз, но на новый поцелуй ответил. А потом ещё на один, ещё и ещё…       Который уже раз за ночь она вновь отстранилась и села, глядя на него сверху вниз. Султан нахмурился, протянув руки к возлюбленной, но она отвернулась от него и указала на стоящее поодаль зеркало. Небольшое, в широкой раме. Из-за искусной вырезки казалось, она была алмазной, а не серебряной.       — Оно твоё. Взгляни. Ты будешь смотреть в него и видеть меня. Это его секрет. Загляни — и увидишь любящую тебя Хюррем, — наложница снова повернулась к нему и в её расширенных зрачках он увидел свое отражение. Это показалось Сулейману особенно трогательным, искренним, будто он смотрел не в глаза, а в её распахнутую для него душу. — Я всегда буду с тобой. Всегда буду на твоей стороне.       — Хюррем, — выдохнул он, прижимая её к своей груди. Она ласково взяла его лицо в руки, чтобы сказать:       — Подари мне ещё одно дитя, Сулейман.       И утянуть его в чувственный поцелуй, чтобы эти слова стали последними в эту ночь.

🖤

      Жизнь циклична. За победами следуют поражения, а за днями — ночи. Сулейману так говорил отец, он с самого детства запомнил эту фразу и даже успел рассказать о ней Мустафе.       И все же новость о болезни Хатидже его шокировала. Воссоединение с Хюррем, возвращение в родной дом, победа и время с детьми и семьёй подарили султану столько радости, словно он оказался в раю. Теперь же в его сердце поселилась тревога за здоровье сестры. Хатидже была самой младшей (и, да простят его Шах, Бейхан и Фатьма, самой любимой), поэтому мужчина всегда беспокоится о ней больше всех.       Когда он ворвался в покои и оказался у постели сестры, она спала. Влажная от пота кожа была неестественно бледной, словно обмороженная, но на ощупь — он прикоснулся к её лбу — очень горячей.       — Валиде, что с ней? — Спросил он обеспокоенно. Хатидже всегда была хрупкой, ранимой и отличалась слабым здоровьем, возможно, поэтому её так опекали мать и брат. Побелевшая и забывшаяся беспокойным сном, она выглядела моложе своих неполных восемнадцати лет.       Она была всего на год моложе Хюррем и на восемь — Сулеймана, но мужчина чувствовал, что должен заботиться о ней, как о дочери. Сейчас она была беззащитнее Нурай, которая уже научилась переворачиваться, держать голову и делала первые попытки ползать.       — У неё температура. Лекарь сказал, она простудилась, но обязательно поправится. Не волнуйся, мой лев.       Но как он мог успокоить своё сердце, когда речь шла о его хрупкой сестре? Она родилась недоношенной, о чем говорило её имя. И постоянно болела или уходила в себя, превращаясь в грустную, послушную тень.       — Не оставляйте её одну. И держите меня в курсе.       — Я буду рядом с Хатидже-султан. Не беспокойтесь, Повелитель, — попросила Махидевран нетвёрдым голосом.       Он одобрительно кивнул фаворитке.       — Спасибо, Махидевран-султан. Валиде, пусть лекарь осмотрит Мустафу и Нурай. Во дворце могла появиться болезнь. Эпидемии забирают тысячи жизней. Дай Аллах, нас это обойдёт, но я хочу убедиться, что ничего не угрожает моим детям.       — Тогда, может ему стоит осмотреть и их приближенных? Слуг, кормилиц, учителей шехзаде? Простите, мой султан, — осеклась главная кадина, опустив взгляд в пол и обняла себя руками. Сулейман задумчиво посмотрел на неё и наконец улыбнулся. Второй раз за разговор Махидевран смогла его приятно удивить. — Я подумала, что…       — Да. Пусть будет так. Возможно, твоя светлая мысль спасёт чью-то жизнь.

🖤

      С приближением нового похода мужчина все больше проводил время с советниками, в особенности, с Ибрагимом, обсуждая военные стратегии и ближайшие планы. Ему предстояла многолетняя борьба, разлуки с близкими и риск потерять здоровье, власть и даже жизнь. Мог ли он иначе? Нет. Единственный путь к его цели — сделать Османскую Империю ещё более обширной, величественной и процветающей, чем при его отце, султане Селиме — это идти только вперёд и никогда не сдаваться.       И все же Сулейман был не только Повелителем Мира. Он был гордым отцом, безумно привязанным к своим детям. А ещё влюблённым поэтом. И эти чувства взяли верх: сегодня он позволил себе отложить работу и, посадив Мустафу на колени, рисовать вместе с ним, играть султанский печатью и в поддразнить его, попросив написать нелюбимые буквы на испачканном им же пергаменте.       — Это буква «m». Она пишется вот так, — надувшись, объяснил мальчик и показательно зевнул, прикрывшись пятнистой от чернил ладошкой. Мужчина усмехнулся, стерев с маленького носа синее пятно.       — Может быть, так? — С улыбкой уточнил он и исправил букву, нарисовав ее же, но правильно: в зеркальном отражении. Мустафа пожал плечами.       — Может быть…       Шехзаде всем своим несчастным видом показывал, что ему невыносимо скучно, но Сулейман просто не мог над ним сжалиться. Если наследник не может пересилить себя даже на третьей букве, как он напишет весь алфавит?       Когда-нибудь ты будешь править целым миром. Всей Османской Империей.       Эти времена очень далеко, ведь его отец молод, силен и полон амбиций. Ему нельзя покидать свою семью в ближайшие десятилетия. А до того, как это случится, он должен подготовить достойного преемника. Поцеловав Мустафу в щеку, Сулейман вновь подбодрил его:       — Давай, покажи мне, какие ещё буквы знаешь.       Стук в дверь стал для мальчика настоящим спасением. Его глаза радостно засветились, а в следующий миг и царственный отец расплылся в улыбке. В комнату вошла Хюррем.       — Сулейман, — тепло поприветствовала она, опустившись в лёгком поклоне. К её груди прижималась их дочка.       С рождения Нурай прошло несколько лун. Она заметно подросла и, вместо того, чтобы спать дни напролёт, все активнее начинала изучать мир. Малышка улыбнулась, показав белоснежный зуб, и протянула ручки к отцу.       — Сестрёнка! — Неизвестно, чему больше радовался Мустафа — маленькой султанше или возможности сбежать от надоевших букв — но он задорно спрыгнул с колен и подбежал к фаворитке. — Можно мне на неё посмотреть поближе?       — Конечно, — с улыбкой согласилась Хюррем, звонко рассмеявшись, когда Нурай поймала её медный локон, блестящий золотом при свечах. Она встретилась глазами с Сулейманом, спрашивая: — Давайте положим её на кровать?       И мужчина сам, подхватив дочь на руки, коснулся губами её лба и опустил султаншу на фиолетовый шёлк. С появлением Хюррем таких простыней и вообще этого цвета вокруг него стало значительно больше.       Издав прелестный звук, характерный для младенцев, она вновь широко улыбнулась — одна из немногих черт от матери — поболтала ножками в воздухе и (всё ещё неумело, но вполне успешно) перевернулась на живот. Мустафа скромно отзеркалил улыбку сестры, погладив девочку по щекам и чёрным, как у него самого, волосам. Она засмеялась и протянула к нему руку, но, не удержавшись, плюхнулась на бок.       — Она такая милая, правда, Мустафа? — Нежно спросила Хюррем, и он закивал. Мальчик помог малышке приподняться на локтях и вновь начать — пусть ещё безуспешные — попытки ползать.       — Я всегда буду её защищать и научу всему-всему, — серьёзно пообещал он, и Сулейман с одобрением потрепал его по волосам.       — Даже прописи? — Хитро спросил он, и шехзаде скривился, вызвав дружный смех взрослых.       — Ну, кроме этого.       — Ничего, Мустафа, у меня тоже это не получается. Что? — Спросила она, увидев смеющийся взгляд Сулеймана. — Гюльнихаль пишет ещё хуже меня. И не только она, многие.       — Гюльнихаль? — Зацепился он за знакомое имя, решив пока не поучать свою женщину, хоть и считал, что ей нужно быть образованной. Не так ли звали наложницу, которую ему так настойчиво предлагал Ибрагим, расхваливая, как никакую другую? Не то, чтобы он часто её упомянал, но обычно друг вообще не интересовался личной жизнью султана и не проявлял интереса к его женщинам. Разве что с Хюррем у него сразу не сложились отношения…       — Гюльнихаль — моя самая верная служанка и лучшая подруга. Я ей доверяю больше остальных. Нас вместе привезли, да что уж там, мы даже росли в соседних домах… Наши матери тоже были подругами.       Ибрагим, — мрачно подумал мужчина, надев свою привычную маску сдержанности, а внутри туша ярко вспыхнувший гнев. — Кажется, ты забыл, что тебе не стоит вмешиваться в дела гарема. Пора напомнить тебе твоё место.       — Она всегда была доброй и мягкой, всего боялась. И мечтали мы об одном — о настоящей любви и детях, которые от неё родятся. Солнце моего мира, я и сейчас хочу наполнить твоё сердце радостью, а дворец — детским смехом.       Сулейман нежно погладил её по лицу, смягчившись, а Мустафа, напротив, огорчился и спрыгнул с кровати.       — Куда ты, мой львенок? — Удивился мужчина, когда сын подошёл, поцеловал его руку и поклонился, чтобы уйти. Он не мог не отметить, что в последнее время мальчик стал намного воспитаннее. В этом надо отдать должное Махидевран.       — Мне нужно идти, отец. Мама расстроится.       — Мустафа… — Сочувственно прошептала Хюррем, провожая взглядом уходящую фигурку. Конечно, она поняла, что сама стала причиной его грусти, точнее, печали Махидевран. Впрочем, какой женщине будет приятно узнать, что соперница намерена родить детей её любимому мужчине?       После ухода брата Нурай быстро утомилась и заснула на руках отца. Хюррем сидела, прижавшись к нему, и любовалась возлюбленным и дочерью, что была так похожа на него.       — Аллах благословил нас, Сулейман. Так сказала Хатидже-султан, когда приходила повидаться с племянницей. Она так любит Нурай, говорит, что наша девочка — это подарок судьбы.       — Она и правда награда Всевышнего за все наши добрые поступки и его величайший дар, — с любовью заметил мужчина, целуя малышку в лоб. Хюррем нежно улыбнулась, убрав с её глаз отросшую прядку волос. — Говорят, что если Аллах считает женщину достойной продолжения, он посылает ей дочь. В Нурай я вижу тебя. Такая же красивая и весёлая, как и её мама.       — В ней живёт наша любовь. Даже когда нас с тобой не станет, наша девочка будет символом самого чистого чувства, — улыбнулась Хюррем, сильнее прижимаясь к мужчине. — Это ведь так замечательно. Пусть Аллах пошлёт каждой женщине такую же любовь, как наша.       — Аминь, — кивнул ей мужчина. И не смог скрыть улыбку, когда у Хюррем заурчал живот. Она хихикнула.       — Ой! Снова проголодалась. Повелитель, давайте попросим принести ужин.       — Разве ты не ужинала? — С усмешкой спросил он, передав девушке дочь. Молчание красноречиво намекнуло ему, что два ужина лучше одного. А что? Все, что не запрещено — разрешено. Разве не такая философия у его любимой женщины? — Что ты хочешь?       — Побольше перепелок, плова и много-много сладкого. А ещё мёда и, может быть, той вкусной рыбки с полосатой шкуркой?..       — Хюррем-хатун, скоро у нас во дворце перепелов не останется. И «полосатой рыбы» тоже, — покачал головой султан и, уже не скрывая улыбку, пошёл отдавать приказ.       Девушка негромко и довольно рассмеялась, легко качая маленькую султаншу. Нурай тихо сопела, уткнувшись ей в руку.       — Ну что, дочка, жаль, что ты это все не можешь попробовать. Но ничего, скоро вырастешь и поймёшь, что османская кухня — это райское наслаждение!       Малышка не проснулась ни от приглушённых разговоров, ни от запахов еды. Потеряв всякое терпение, Хюррем взяла сразу две перепелиные ножки, попеременно откусывая от каждой из них. Сулейман уже закрывал рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. И не комментировал: будем откровенны, ничего необычного в этот вечер не происходило. Он уже привык к такой жаркой самоотдаче Хюррем во всем: от любви до утоления голода.       И все же ему по-прежнему (до густого жара, разливающегося под кожей от одного взгляда) было приятно на неё смотреть. Как она жмурилась от удовольствия, собирала губами соус с пальцев, улыбалась с набитым ртом, пока медные пряди волос искрились при свечах чистым золотом. Он видел её детскую припухлость щёк, ещё не сошедшую в неполные девятнадцать лет, россыпь веснушек на носу, едва заметные морщинки у глаз, которые появлялись, когда она смеялась (то есть очень и очень часто!)       С Хюррем он отдыхал душой. Она согревала его изнутри, одним своим присутствием дарила объёмное и такое приятное счастье. С ней он чувствовал, что жизнь удалась, самое главное (с этого момента и до конца) — рядом с ним.       Смахнув со щеки сладкие крошки, Хюррем весело посмотрела на него.       — Очень вкусно! Попробуй, Сулейман! — Она уже принялась за медовые пирожные и протянула ему блестящее золотом тесто. Мужчина откусил и прикрыл глаза в немом гастрономический восторге. — Вот видишь, невероятно вкусно! Ещё, любимый?       Тарелка с пирожными быстро опустела. Сулейман уже был более, чем сыт, позволяя своей женщине иногда кормить его виноградом, а сама фаворитка только вошла во вкус.       — Хюррем, ты случайно не в положении? Когда ты носила Нурай, так же не могла насытиться. Шекер-ага днем и ночью готовил для тебя сладости.       — Не знаю… — Удивлённо призналась она, явно не ожидав такого вопроса. А после её лицо озарила широкая улыбка. — Но я уже самая счастливая женщина в мире! Если это правда, я просто лишусь чувств от радости. Я так хочу ещё одного ребёнка, Сулейман!       — Я тоже буду счастлив, когда Всевышний благословит нас ещё раз, Хюррем.       — Каждый должен узнать, какое это счастье. Хатидже-султан тоже достойна этого, пусть Аллах подарит ей много дочерей и сыновей, — внезапно пожелала она, но султан не удивился. Будто уже думал на этот счёт. — После болезни она так часто грустит… Лишь рядом с Нурай на её лицо возвращается улыбка.       — Не волнуйся, Хюррем, я уже придумал, как сделать её счастливой. Только это секрет, — он заговорчески посмотрел на фаворитку, признавшись: — Я нашёл ей жениха. Мехмед Челеби станет достойным мужем сестре султана. Мне понравилась его ответственность, преданность, манера мыслить.       — Но ведь он болен, — заметила Хюррем, вспомнив, что султан упомянал, что Мустафе подобрали другого учителя, потому что прошлый сейчас лечится.       — Хвала Всевышнему, благодаря Махидевран лекарь на ранних сроках заметил болезнь. Он поправится ещё до того, как я вернусь из похода. Скоро Валиде начнёт подготовку к свадьбе. Иншаллах, у них родятся такие же чудесные дети, как наша Нурай. Возможно, Хатидже будет следующей из нашей семьи, кто объявит о своей беременности.       — ИншаАллах!       Но, вопреки его предположению, через пару дней эту радостную новость принесла Хюррем. Увидев её, сияющую от счастья, в своих покоях, он подумал, что из них двоих на солнце больше похожа именно она.       — Повелитель, у нас будет ребёнок.