Нурай Султан

      Ароматный от масел пар заполнил хамам густым теплом. Из-за жара дышалось через раз. Сонное удовольствие разлилось по всему телу, ярче вспыхивая в местах, где её массажем касались руки рабынь. Мраморные стены покрылись испариной, как разомлевшая кожа. Султанша была готова задремать, но настойчиво прогоняла сон и зевоту. Изредка приоткрывая глаза, она следила за тем, как золотыми отсветами в воде отражалось дрожащее пламя свечей.       Массаж закончился. Её тело намылили; облачка пены белыми пятнами выделялись на фоне загара. Пузырясь, они скользили по разогретой, слегка покрасневшей коже. Накануне ей удалили все волосы на теле, как делали каждую среду. Если султан хотел её видеть, процедуру проводили чаще, но перед четвергом — обязательно, ведь, хотя он снова переключил внимание на Хюррем, священная ночь официально по-прежнему принадлежала ей.       Теперь Махидевран знала, что, несмотря на увлечение русской рабыней, он не вычеркивал из жизни свою первую жену. И, как бы больно не было делить его с другой женщиной и проводить недели без его внимания, это не навсегда.       Ей нужно подождать. И найти способ, как завлечь своего господина.       Подумать, чем зацепить султана, оказалось легче, чем придумать что-то стоящее.       Они с Сулейманом заново узнавали друг друга. Хоть ей до сих пор было сложно поддержать разговор, каждый раз Махидевран старалась приносить ему приятную новость. Вскользь говорила то об успехах Мустафы, то о своём занятии благотворительностью. Разумеется, уже после занятий любовью, когда они сидели за ужином.       В один из последних хальветов она принесла ему вышитую ей же рубашку-оберег, зная, что рано или поздно её мужчина отправится в поход. Ткань была зелёной — его любимый цвет — мягкой и очень приятной на ощупь. Несмотря на то, что это был не шёлк, рубашка дарила ощущение дома и даже держать её в руках было сплошным удовольствием.       Как же не хотелось, чтобы он уезжал! Да, мысль о разлуке была болезненной, но подумать о том, что его могут ранить или даже отнять жизнь, оказалось просто невыносимо. Махидевран надеялась, что в чужих землях её подарок поднимет ему настроение и напомнит о том, что во дворце осталась любящая его женщина и их сын, которые будут молиться о его здоровье.       — Пусть Всевышний оберегает вас от всех опасностей и невзгод, а талисман защитит от дурного глаза. Моя любовь всегда будет с вами, мой султан, — призналась она, скромно улыбнувшись. Он тепло поблагодарил её, коснувшись губами лба султанши. Мустафа унаследовал её улыбку, и эта мысль так согрела его, что мужчина с удивлением обнаружил остатки привязанности к своей бывшей возлюбленной.       Фаворитка до сих пор была по-человечески дорога ему. Не из-за красоты или утонченных манер, не из-за сына. Он искренне привязался к ней за годы в Манисе (как, впрочем, и к Гюльфем).       К тому же, мать его наследника начала раскрываться по-новому. Да, она отличалась от яркой и прямолинейной Хюррем, которая сразу высказывала свою точку зрения, стремилась стать частью османской культуры и узнать как можно больше об их государстве. Однако Махидевран тоже проявляла себя: занималась благотворительностью, вышивала для своей семьи, воспитывала Мустафу (отец отмечал, как улучшились его манеры благодаря султанше). В гареме её любили, в народе пошла молва о щедрой женщине Падишаха, которая заботится о простых людях. В конце концов, именно благодаря Махидевран удалось обнаружить болезнь Мехмеда Челеби и вовремя принять меры. Он наверняка теперь обязан ей жизнью, а Хатидже — возможным семейным счастьем.       Несмотря на страхи и сомнения, Махидевран чувствовала огонёк интереса Сулеймана. Поэтому у неё были силы бороться за место главной женщины в жизни султана.       — Госпожа, — голос Гюльшах заставил султаншу вынырнуть из своих мыслей. Приподнявшись на камнях, она кивнула рабыням, закончившим втирать в её кожу масла, и они завернули её в полотенце.       — Гюльшах, какие новости?       Отпустив помощниц, она осталась с верной служанкой наедине и понизила голос, чтобы их не смогли подслушать. Женщина приблизилась к султанше, чтобы слова не потонули в звуке капающей воды.       — Не тяни, что произошло?       — Гюльнихаль покинула дворец.       — Так быстро? — Новость, что служанку Хюррем, которая смотрела за султанской дочерью, отсылают, разлетелась по дворцу меньше двух недель назад. Это известие удивило не только Махидевран. Конечно, никто не возражал: девушка была хорошенькой и юной, так что имела все шансы стать наложницей Повелителя (и даже матерью его детей), однако это не объясняло, к чему такая спешка. Обычно Сулейман не интересовался судьбами своих женщин (кроме самых любимых). Для чего ему избавляться от служанки, которую он видел только мельком? — Она разгневала господина? Зачем ему это? Это происки Хюррем?       — Не думаю, госпожа. Я не смогла узнать, в чем причина, — честно призналась Гюльшах и с ухмылкой добавила: — Хюррем-хатун, напротив, не хотела отпускать девушку. Говорят, она даже поспорила с Повелителем, а он на неё прикрикнул, поставил на место русскую рабыню.       Махидевран не разделила энтузиазм собеседницы.       — Странно все это. Ты говорила, что видела хатун в нарядной одежде, когда я была в покоях господина. Вряд ли султан знал о том, что к нему пришла наложница, раз сам позвал меня на хальвет. Я думаю, её хотели сделать фавориткой. Но зачем? Задеть меня? Или эту змею Хюррем? А, может, это уже случилось, у них могло все получиться…       На красивое лицо набежала тень, а глаза потухли. Махидевран не была из тех девушек, которые в гневе и ревности становились ещё краше. Напротив, она закрывалась, безуспешно пряча боль, но чувства все равно поступали в прерывистом дыхании, подрагивающих губах и влажном, остекляневшем взгляде. Даже скулы сильнее обозначились от напряжения.       Гюльшах помрачнела, увидев, как расстроилась султанша, и поспешила её успокоить:       — Нет, госпожа, она ни разу не прошла по золотому пути. К тому же, перед свадьбой Гюльнихаль осмотрел лекарь. Её бы не выдали замуж, будь она наложницей Повелителя, пока не убедились бы, что она не в положении. Даже если её хотели впутать в интриги гарема, ничего не получилось.       — Твоими бы словами, Гюльшах. Я едва выношу рядом с Повелителем одну женщину, что, если их станет несколько? Если Падишах от меня отвернётся, у меня останется только Мустафа. Я не смогла сохранить остальных детей султана.       И его любовь, — с горечью подумала Махидевран и тут же мысленно подбодрила себя: — но не все потеряно.       — Наш Повелитель никогда не будет смотреть ни на кого так, как на вас, госпожа! Он вас любит, — зашептала Гюльшах с такой искренностью, что Махидевран на миг поверила, что это правда. И покачала головой: очевидно, что султан предпочитает Хюррем. — Никто так и не смог подарить ему сына, вы мать единственного шехзаде. Всевышний видит, что только вы достойны привести в мир будущего Повелителя мира и стать новой Валиде-султан. Да подарит вам Аллах много сыновей, — пожелала служанка, глядя на госпожу с благоговением и невероятной преданностью.       — Аминь, — прошептала Махидевран, ощущая мощный прилив благодарности этой женщине. Гюльшах бы без сомнений отдала жизнь за свою султаншу, но отчего-то раньше Махидевран принимала это как должное и не особо ценила.       А сейчас разглядела.

🖤

      В этот четверг Сюмбюль-ага принёс благую весть: Повелитель ждёт её в своих покоях.       За несколько месяцев султан позвал Махидевран к себе лишь дважды, уделяя время Мустафе, но не первой кадине. Его женщина довольствовалась разговорами, случайными встречами в коридорах и редкими семейными ужинами. Несмотря на то, что ей очень не хватало его общества, в этом было что-то волнующее: думать о нем дни напролёт, избавляясь от нарисованных своим воображением картин, только когда занята, с замиранием сердца наблюдать за ним издалека, скучать и видеть его во снах. Иногда, когда эмоции брали верх, она ударялась в слезы. Валиде-султан, Сулейман и даже Хатидже, которая сама грешила таким, предупреждали её, что сын не должен видеть, как мать плачет, но Махидевран почти никогда не могла с собой ничего сделать. Да и не так уж хотела, привыкнув к своеобразному самоуспокоению (со слезами уходила и душевная боль).       Однако, пару лун назад султан явно разочаровался в её поведении, когда Мустафа обронил, что его мать и тётя постоянно плачут. Быть может, это было одной из причин, почему он опять игнорировал её как женщину. Или просто не хотел отрываться от Хюррем?       В любом случае, сегодня Сулейман был нежен и аккуратен с ней, как и во все предыдущие ночи, а после позволил остаться в его покоях до утра. Проснувшись, Махидевран обнаружила его за рабочим столом. Мужчина мастерил украшение из золота и рубинов — султанша надеялась, что для сестры, а не для ненавистной соперницы. После рождения Нурай он одарил Хюррем подарками, назначил ей жалование почти как для матери шехзаде, причём, даже спустя почти шесть месяцев после рождения дочери, его щедрость никуда не делась. Неудивительно: наложница была вновь беременна, тогда как сама Махидевран была фавориткой уже седьмой год, а стать матерью второй раз по-прежнему не могла.       Откуда возьмётся ребёнок, если Повелитель не зовёт меня неделями? — С неожиданно вспыхнувшей обидой подумала султанша и сама испугалась своей злости. — Аллах забрал у нас нерожденных братьев Мустафы, а чтобы зачать новых, султан должен вспомнить о традициях и не отнимать у меня священную ночь четверга.       Будто в компенсацию, он ещё раз позвал её в пятницу. А потом в субботу. И в воскресенье.       По рассказам Гюльхаш, русская рабыня взбесилась от такого. В порыве ярости разгромила комнату, будто шейтан вселился; весь пол в её покоях был усеян серебряными осколками. Хатун даже руки нечаянно порезала разбитым зеркалом. И, когда в очередной ссоре с Айше-хатун (забытая фаворитка каждую ночь, что Махидевран проводила с султаном, насмехалась над Хюррем) рыжая наложница дала ей пощёчину, хатун не смогла удержаться на ногах. Упала на пол, прогоняя звёздочки перед глазами, а раны Хюррем открылись и на разбитых губах Айше блестела не только собственная кровь, но и кровь соперницы.       От всего этого появилось ощущение гадливости и непринятия. О таких событиях не хотелось слышать. И даже к Айше-хатун, непременно занявшей её сторону и восхваляющей султаншу, Махидевран не испытала никакой симпатии.       Лучше бы её отдал замуж, а не Гюльнихаль, — подумала она, но у Сулеймана, очевидно, были свои мотивы для этого поступка. Об Айше он и вовсе забыл.       Махидевран не видела ссору (и хвала Аллаху, не хотелось бы ей наблюдать такой позор!). Знание о том, как унизили главную соперницу, ничуть не обрадовало султаншу. Несмотря на то, что Сулейман дарил ей одну ночь за другой, тревога все больше захватывала, приглушая голос разума. Махидевран сильнее и сильнее закрывалась от мужчины, став абсолютно пассивной, покорной, даже зашуганной, а он был с ней все так же заботлив и обходителен, по-прежнему выбирая из всего гарема только её.       Почему? С какой целью? Было очевидно, что сейчас Махидевран — противоположность той женщине, которая может ему искренне понравиться.       Ответ пришёл неожиданно, когда Махидевран утешала Хатидже, оплакивающую свою судьбу и уезжающего от неё Ибрагима:       — Не теряйте надежды, госпожа! Всевышний милостив, а как сложатся наши судьбы, никто не знает. Посмотрите, спустя несколько месяцев одиночества Повелитель дарит мне одну ночь любви за другой. Разве это не чудо?       — Нет, Махидевран. Мой брат просто зол на Хюррем, оттого и зовёт тебя, чтобы её наказать… Я не хотела задеть твои чувства, — добавила султанша, безразлично мазнув взглядом по наполняющимся влагой глазам собеседницы. И снова начала лить слезы по Ибрагиму, не замечая на лице Махидевран солёные дорожки.       Лишь когда Мустафу привели обратно в покои, султанша заставила себя успокоиться и вытерла покрасневшие щеки. Мальчик подбежал к ней, крепко обняв за ноги.       — Почему ты плачешь мама? А ты, тётя? Скажите, кто вас обидел. Я его накажу!       — Всё в порядке, мой лев, — болезненно улыбнулась Махидевран, опустившись на колени и прижав к сердцу любимого ребёнка. — Всё хорошо, сынок, ты у меня такой смелый. Я просто соскучилась.       — По мне? Но я ведь пришёл, мама! Хочешь, я не буду ходить на уроки, чтобы ты не скучала? — С хитрой улыбкой предложил шехзаде и она рассмеялась. Мальчик вдруг серьёзно спросил: — Или ты скучаешь по папе? Раньше ты много плакала, когда долго не видела папу, а теперь вы видитесь каждый день, но ты все равно очень грустная. Хочешь, я попрошу его тебя не расстраивать?       — Не надо, мой лев. Я так горжусь, что у меня есть такой защитник! — Призналась султанша, поцеловав руки сына и снова крепко обняла его. Даже Хатидже успокоилась и слабо улыбнулась, вытирая влагу с лица. — Спасибо.       — Я всегда буду тебя защищать, накажу всех, кто тебя обижает, чтобы ты никогда больше не плакала.       Но, как бы Мустафа не хотел сделать свою маму счастливой, избавить её от всех печалей он не мог.

🖤

      В ночь понедельника Сулейман снова позвал её на хальвет, однако этому не суждено было случиться. У неё началось лунное кровотечение, более сильное и болезненное, чем обычно.       Оно должно было прийти две недели назад, но луны Махидевран никогда не были регулярными. А ещё она робко надеялась, что причина задержки — долгожданная беременность. Так ли это было? Уже никогда не узнать.       — Гюльшах, — хрипло позвала она, и служанка тут же появилась у кровати. — Принеси что-нибудь от боли, мне так плохо…       — Я мигом, госпожа!       И, правда, женщина очень быстро вернулась, передав ей пиалу с ароматным чаем. Вкус, правда, был специфическим, но боль притупилась, и султанша быстро заснула.       В царстве Морфея она снова переживала сегодняшнюю ссору с Хюррем.       — Я буду матерью шехзаде, — нарочито громко похвасталась русская наложница, надменно взглянув на соперницу. Она уже не позволяла себе таких слов при посторонних. Но в компании Нигяр, Махидевран и Гюльшах она могла козырнуть своим положением, тем более, громкие фразы были рассчитаны на одну лишь султаншу.       — Всевышний даёт сыновей лишь тем, кто достоин их воспитывать. Тебе же не стоит даже находиться с наследниками Повелителя в одном дворце.       — Не беспокойся за меня, Махидевран, это не моё тело отторгает детей султана раз за разом. Скоро шехзаде сделают обрезание, потом и в санжак отправят, а ты так и не подарила ему ни братьев, ни сестёр.       — Рожать сестёр моему сыну у тебя хорошо получается, — язвительно заметила Махидевран, подойдя ближе. — Не удивлюсь, если и этот ребёнок окажется девочкой. Разве может такая вздорная рабыня стать султаншей?       — Жизнь полна сюрпризов, Махидевран. Даже если я рожу вторую дочь, у меня будет и третий, и четвёртый, и пятый ребёнок, потому что султан любит меня. Он не может со мной расстаться. Тебя же он зовёт, чтобы наказать меня, а не потому, что хочет тебя видеть, — Махидевран вздрогнула, задетая по-настоящему. Хюррем озвучила её худшие страхи. — Стоит тебе ошибиться, тебя тут же вышлют. Близок этот день. И на сына не посмотрят, потому что Сулейману ты не нужна.       Очнувшись от сна, Махидевран вытерла мокрые щеки и поклялась себе, что сделает все, чтобы в этих словах не осталось ни крупицы правды.       Обещать было легче, чем сделать. На следующий день Сулейман и Хюррем помирились. Впрочем, несмотря на то, что соперница всеми силами старалась забрать себе её ночи (и часто преуспевала), султан не забывал о матери своего сына и ценил её.       Накануне праздника в честь помолвки Хатидже-султан Махидевран в этом убедилась.

🖤