Нурай Султан

      Чудесный летний день выдался на редкость прохладным. Воздух полнился свежестью, ароматами холодного травяного чая и массажных масел. От остывшей — и ставшей ещё вкуснее — оленины шли приятные запахи специй. Они смешались в чарующий букет; было сложно различить ароматы, из которых он состоял.       Кажется, шафран. И… Паприка? — Задумчиво предположила Махидевран, поглаживая круглый живот.       Срок родов уже подошёл, но дитя не спешило появиться на свет. А ей уже нетерпелось. Султанша давно забыла, как выглядят собственные ноги — обуваться она могла только с помощью служанок — и как это, вернуться с прогулки окрыленной, а не уставшей, с отеками и ломотой в пояснице.       Впрочем, счастье перекрывало все неудобства. За десять лет, проведённых рядом с султаном, она подарила ему лишь одного ребёнка. Соперница же родила троих за более короткий срок и сравняла их статусы. Махидевран не должна сдавать позиции, хотя бы ради Мустафы.       И ради любви, — подумала она, нежно улыбнувшись, и трепетно погладив переплёт подаренной султаном книги. В последние недели беременности она почти не выходила из покоев, а потому пристрастилась к стихам. Стоило ей обмолвиться от этом без задней мысли — к вечеру у неё на столике было несколько сборников и записка «моей весенней Розе».       Это было до мурашек приятно. Лучше могло бы быть, если бы только мужчина сам проводил с ней вечера.       Султан не обделял вниманием первую кадину, но лишь прошло сорок дней с рождения шехзаде Селима, Хюррем заняла все ночи в его покоях и, верно, очень гордилась, что стала там единственной.       Это ненадолго, — иронично хмыкнула соперница, но без злорадства. Сейчас её больше волновали дети, а не гаремные склоки. Она была матерью главного наследника, и ничто не изменит её статус, пока Мустафа жив.       Да, Повелитель баловал Хюррем, отвёз её на природу, и, должно быть, был не против подарить ей и четвёртого ребёнка, но Махидевран не завидовала. Она помнила, что любовь султана непостоянная. Как и симпатии других членов Династии — Хатидже тому пример.       Именно поэтому султанша так удивилась, когда в её покои зашла Гюльфем. Бывшая возлюбленная Падишаха обычно ходила за его сестрой, как вторая тень, будто была служанкой. Отчего она решила пообщаться с той, что была «в опале» у своенравной госпожи?       — Гюльфем? Добрый день, — улыбнулась султанша и кивнула на накрытый стол. — Присоединяйся, отобедаем вместе.       — Благодарю, Махидевран-султан.       Молодая женщина опустилась рядом и пригубила щербет. Махидевран окинула её взглядом. Гюльфем шёл двадцать восьмой год, всего на три года старше Махидевран, и время ещё не коснулось её красивого лица и стройного стана. Однако ей годами приходилось запирать в себе боль по слишком рано ушедшему сыну и потерянной любви, ночь за ночью проводить в одиночестве и смириться с тем, что нет надежды на взаимность султана и счастливое будущее. Казалось, не так уж плохо жить в достатке, в роскошном дворце, остаться в семье Повелителя даже после гибели ребёнка и приветствовать его, словно ты все ещё первая кадина. Но так было на первый взгляд. На деле же Гюльфем пришлось раствориться в сестре султана, жить чужой жизнью и потерять себя.       — Мы давно не общались, Махидевран. Мне захотелось провести с тобой время, вспомнить былое. Маниса так ярко отпечаталась у меня в памяти, что до сих пор стоит перед глазами. Я часто вижу её во снах, — задумчиво произнесла Гюльфем, глядя куда-то сквозь собеседницу. И, погрузившись в свои мысли на несколько долгих мгновений, перевела взгляд на султаншу. — А ты вспоминаешь те счастливые дни?       Махидевран остро ощутила сочувствие к ней. При всей непредвзятости даже она не могла предположить, что эта сдержанная, воспитанная женщина придёт к ней просто за разговором. Будто она не имеет права на мнение, отличное от точки зрения Хатидже, на иные симпатии.       — Вспоминаю. Но с каждым годом все реже. Когда мы с Мустафой только приехали в этот дворец, жизнь оказалась не такой, на какую я рассчитывала. Я погрузилась в прошлое с головой, лелеяла радостные моменты. Как юны и беззаботны мы были, — улыбнулась она, вспоминая в себя в четырнадцать, когда влюбилась без памяти в Сулеймана ещё до их первого поцелуя. — Молодость, здоровье и поводы для счастья у нас есть и сейчас. Я не хочу жить прошлым, оно осталось позади. Сегодня я больше смотрю в будущее, чтобы порадовать нашего Повелителя и воспитать детей достойными людьми.       — Помнишь, как он брал тебя на охоту, чтобы не расставаться? — Махидевран кивнула. — А для меня он вырастил целый сад из роз. Как жаль, что все в прошлом.       — Если бы он и сегодня взял меня на охоту, олени бы упали на землю от смеха, увидев такого весомого противника, как я, — пошутила над собой султанша и отправила в рот ещё один пряный кусочек мяса. — Я очень рада, что Повелитель взял с собой Мустафу. Наш шехзаде так любит отца, он будет счастлив провести с ним несколько дней.       Гюльфем слабо кивнула, и Махидевран показалось, что перед ней выцветшая картинка, а не живой человек.       — Я вижу, что ты скучаешь по Повелителю. Не волнуйся, он скоро вернётся.       — Он приедет во дворец, ты права. Но как прежде уже никогда не будет, — губы забытой женщины дрогнули, а на лице так явно отразились уязвимость и печаль, что захотелось её обнять. Но при всем желании султанша бы сейчас не встала, да и не была уверена, хочет ли Гюльфем поддержки.       — Его глаза не засияют той трепетной любовью ко мне. Наш Мурад не испачкается в чернилах и не прикажет слугам принести побольше лукума, думая что он в этот момент такой властный и серьёзный, как сам Падишах…       — Будь сильной, Гюльфем. Закрывая для нас одну дверь, Аллах всегда открывает другую. Мы не можем знать, что нам суждено, но будь уверена: впереди столько хороших моментов, что за весь день не сосчитаешь. Быть может, судьба повернуться так, что ты сейчас и представить не можешь.       — Твоими бы словами.       На какое-то время воцарилось молчание, которое прервали только звуки ставящихся стаканов, хруст выпечки и пение птиц. Первая кадина наблюдала за собеседницей, пытаясь понять, о чем та думает. Наверняка мысли той были далеко в прошлом, где она была счастлива с любимым мужчиной и они вместе воспитывали сына. Не одна Гюльфем разочаровалась в своей судьбе: Махидевран потеряла троих детей и страсть султана, а Фюлане, его первая женщина — жизнь и ребёнка, их обоих (вместе с Мурадом) погубила болезнь.       Так было суждено. Как бы больно не было принимать повороты судьбы, ни один лист не упадёт с дерева без воли Всевышнего. Не нам с Ним спорить.       — Вы с Хюррем очень счастливые. Ваша любовь к Повелителю дала свои плоды, которые будут радовать вас в солнечные дни и утешать в пасмурные. Береги своих детей, Махидевран, они — самое ценное, что у тебя когда-либо будет. ИншаАллах, тебе больше не придётся столкнуться с болью потери и страхом за детей на своём веку.       — ИншаАллах, — пожалела султанша, устало прикрывая глаза. Странные ощущения, то ли тревога, то ли физический дискомфорт, появились во всем теле. Живот тянуло пока не сильно, но все же неприятно.       — Что такое? — Заметила Гюльфем выражение лица собеседницы и быстро оказалась рядом с ней. — Ты в порядке? Болит что-то?       — Нет… — Она медленно выдохнула, ребёнок давил на органы, отчего иногда было сложно дышать. — Не знаю, под конец беременности у меня совсем не осталось сил.       — Тебе стоит отдохнуть. Пойдём, ляжешь, я принесу тебе щербет в постель, — женщина помогла Махидевран подняться и повела в сторону кровати. Но не успели они дойти, султанша остановилась, чувствуя, как тёплая вода потекла по ногам, а в груди разлилась паника.       — Гюльфем, начинается! — Пораженно прошептала женщина и уже громче добавила: — Не уходи! Останься, не уходи от меня!       С неожиданной силой Махидевран схватила её за руку, а во взгляде отразилась такая мольба, что полька не смогла отказать. Она помогла ей сесть на постель и, не выпуская руки госпожи, позвала слуг.

🖤

      Что-то было не так.       Боль заполнила все пространство, казалось, кроме неё в мире не осталось ничего. Лишь Махидевран и её мучения. Она стальной хваткой вцепилась в руку Гюльфем — та не выскальзывала даже из мокрых от пота пальцев — мотала головой, уклоняясь от рук, стирающих с её горячего лба испарину, хрипло кричала сорванным голосом, что давно потерял свою силу, но, видимо, и этого было мало. Солнце давно зашло, а с ним ушла и жара, но испытание все равно было таким тяжёлым, что Махидевран всерьёз засомневалась, сможет ли его пройти.       Когда ребёнок выскользнул из неё, султанша не сразу поняла, что произошло. Она будто была в трансе, поэтому и не слышала плача. Поэтому ли?       Перед глазами плыло, но Махидевран все равно увидела тревогу на лице повитухи. То же выражение было и у Гюльфем.       — Ребёнок… Что с ним? — Прошептала она, не в силах говорить. Сердце айсбергом упало и грозилось разбиться на тысячи ледяных осколков. Но это уже её не заботило. — Он жив?       Дитя до сих пор не проронило ни звука, и мать в ужасе протянула к нему дрожащие руки.       Нет, нет, нет, пожалуйста, Всевышний, не отнимай его у меня! Мы все его так ждали…       — Сделайте что-нибудь! — Приказала она так твёрдо, как только смогла, пока сердце обливалось кровью, ведь младенец все эти бесконечные мгновения не дышал.       — Сейчас, госпожа… — Пробормотал растерянная акушерка, шлепая ребёнка, чтобы он сделал свой первый крик. Не помогало. Махидевран возненавидела эту молодую женщину, у которой, верно, не было достаточно опыта, чтобы помочь её малышу. — Сейчас, сейчас…       — Дайте мне его, — выступила вперёд Гюльфем, протяну к ребёнку руки. Такой уверенности от неё султанша не слышала никогда. — Дайте.       Лекарша молча передала ей ребёнка в руки.       Этот момент был одним из самых страшных в жизни Махидевран, наверное, от этого он почти стёр я из памяти. Правда, она и не хотела вспоминать, как Гюльфем пару раз увесисто шлепнула её ребёнка, а, поняв, что ему что-то мешает дышать, очистила нос и рот от пробки слизи. Посиневший, весь мокрый от крови и вод ребёнок наконец закричал.       — Хвала Аллаху, — надломившимся голосом поблагодарила Махидевран и разрыдалась от облегчения. Её дитя так же захлебывалось криком и никак не могло успокоиться, даже когда его отмыли и передали матери. — Спасибо, Гюльфем, я вовек не расплачусь с тобой за доброту.       — Поздравляю с рождением дочери, госпожа, — спокойно ответила женщина, вытирая руки. Она выглядела, будто ничего не произошло, но её глаза перестали быть пустыми, в них появилась задумчивость и ещё что-то, что Махидевран не могла разобрать. — Одному лишь Всевышнему известно, что я пережила, и я рада, что в моих силах уберечь тебя от подобной участи.       Султан вернулся на следующий день. Он был очень удивлён, узнав о последних событиях, и решил отблагодарить бывшую кадину.       — Гюльфем, ты защитила нашу семью. Я дам своей младшей дочери твоё имя как напоминание о том, кому она обязана жизнью. Каждый её вдох — твоя заслуга. Я очень благодарен тебе и исполню любое твоё желание. Ты спасла моего ребёнка, проси, что хочешь.       Гюльфем упала перед султаном на колени, поцеловала край одеяния, и подняла на него взгляд.       — Мой господин, вы Повелитель мира и могущество ваше не знает границ. Для меня честь быть полезной вашей семье, защищать ваших детей, которых я люблю как собственных. Но когда я вспоминаю нашего ушедшего мальчика, моя душа рвётся от боли. Его спасти я не сумела. Раз ваша милость так велика, что вы согласны воплотить в жизнь мою мечту, я прошу вас, позвольте мне вновь почувствовать в себе жизнь и прижать к груди младенца. Больше всего на свете я хочу вновь стать матерью, мой Повелитель.