Нурай Султан

      Узнав о просьбе Гюльфем, Хюррем едва не позеленела от злости. Никто не спорил, что женщина совершила достойный поступок и заслужила признание, но использовать благое дело, чтобы попасть в постель к её любимому мужчине — этого султанша простить не могла.       И как она посмела? — с негодованием сверкнула глазами женщина и, того гляди, прямо с балкона испепелила бы взглядом соперницу, не прикоснись Сулейман к её лицу. Мужчина нежно провел пальцами по её щеке, побуждая повернуться. Его лицо светилось от веселья и сытого довольства. В лучах ревности своих женщин он цвел ярче тысячи тюльпанов из его сада.       Хюррем не ожидала такой прыти от забытой султаном тихони. Признаться, раньше она относилась к бывшей кадине с сочувствием и уважением за то, что та смогла пройти такой путь, не сломавшись, но сейчас все эти чувства сменились резким непринятием. Славянка больше не хотела наблюдать в гареме потенциальную соперницу, в которой ещё вчера не видела угрозы. Вот только выгнать её (особенно с ребёнком султана в животе, которого она вот-вот сможет зачать) не получится.       Тогда что ей делать?       — Я понимаю желание Гюльфем-хатун стать матерью твоего дитя, Сулейман. Как может быть иначе? Ведь каждый раз, когда я беру частичку тебя на руки, я становлюсь самой счастливой женщиной в мире, — султанша нежно улыбнулась и взяла мужчину за руки. Её речь лилась рекой, негромкие слова звучали так проникновенно, что, казалось, касались самой души Сулеймана. — Солнце моего мира, ты подарил мне целых три причины жить, о которых я забочусь, несмотря ни на что. Я готова отдать жизнь за них, как и за тебя. Но я не могу представить ту боль, которая бы обрушилась на меня, потеряй я нашего ребёнка.       — Ты их не потеряешь, Хюррем, — успокоил её Падишах, обнимая. — Слава Аллаху, наши султанши и шехзаде родились здоровыми и крепкими, к тому же, о них заботятся лучше, чем о любых других детях Империи.       — ИншаАллах, так и будет, султан моего сердца. И все-таки, это не их и не наша заслуга. Всевышний одарил нас и наших малышей сильными телами и не послал недугов. Но Гюльфем… Её здоровье слабое, как и было у вашего покойного сына. Не нам спорить с волей Создателя, но представь, что с ней будет, не дай Аллах, она потеряет ещё одно ваше дитя…       — Хюррем, — предупреждающе нахмурился мужчина и отстранился. Султанша накрыла его ладонь своей, чтобы успокоить, но он разорвал контакт, начиная сердиться. — К чему такие разговоры?       — Я лишь хочу защитить тебя от боли потери, а Гюльфем, если ей предстоит с этим столкнуться, ещё и от осознания, что она снова подвела Повелителя Мира.       На удивление, он молчал, безмолвно позволяя ей продолжить, хоть хмуриться и не перестал. Или же он просто не знал, что ответить?       — Сулейман, если ты позволишь, я хочу предложить выход, как наградить её за такой благородный поступок и не разбивать вам обоим сердце. — После его кивка славянка улыбнулась уголками губ и озвучила идею, которая только-только пришла ей в голову.       Задумка оказалась на редкость простой. Гюльфем могла стать матерью, не ложась в постель с султаном, который не горел желанием приглашать её в свои покои (а уж как не хотела Хюррем!). Она могла получить свою награду за спасение новорождённой дочки Сулеймана.       Всего-то надо было найти наложнице хорошего мужа, как обычно и поступали с надоевшими Падишаху женщинами. Только вот Хатидже-султан останется без лучшей подруги.       Это мне тоже на руку. Если так случится, я стану одним из самых близких людей в её окружении и смогу быстрее уговорить на то, чтобы она родила Мехмеду-Челеби ребёнка и наконец забыла Ибрагима. А то, не дай Аллах, она проговорится о своих чувствах Сулейману. Брак священен, но это не значит что его нельзя расторгнуть. К тому же, когда дело касается любимой сестры Повелителя, правила меняются.       Как ни странно, три дня спустя после разговора Повелитель согласился выдать замуж Гюльфем и велел ей готовиться к свадьбе.

🖤

      Когда Гюль-ага вернулся и доложил о том, что происходит в гареме, султанша не удивилась. Как и ожидалось, Валиде оказалась недовольна решением сына и в очередной раз обвинила Хюррем в дурном влиянии на него. Сулейман был зол — ещё бы, ему, Повелителю Мира, сказали, что он выполняет прихоти простой рабыни — и поссорился с матерью, но решения не изменил.       — Замечательно, — с улыбкой кивнула Хюррем и откинулась на расшитые подушки. На роскошной кровати золотым морем разлились парчовые ткани. — Надо будет зайти к Гюльфем, сделать подарок на свадьбу. Когда будут готовы золотые браслеты?       — Уже, госпожа, я послал за ними перед тем, как пойти к вам. — Его взгляд задержался на дорогих тканях и евнух одобрительно произнес: — Подарок достойный султанши. Для Гюльфем-хатун, потерявшей свой статус, это большая честь.       — Будь аккуратнее со словами, Гюль-ага. Ты говоришь о матери покойного наследника Повелителя, неуважение тут недопустимо.       — Простите, госпожа, — склонил он голову, но с губ все равно не сходила тёплая улыбка. Султанша научилась мягко направлять своих людей вместо того, чтобы резко одергивать. Разумеется, это очень подкупало. Она стала намного вежливее и уважительнее как к слугам, так и к другим женщинам гарема. Несмотря на зависть многих, стоило признать, что за четыре года наложница Александра превратилась в настоящую госпожу. Хоть, как и любой живой человек, она иногда делала ошибки и не могла сразу справиться с эмоциями, султаншу это не портило, напротив, делало её образ ближе и роднее для простых людей.       Гюль-ага помнил её вспыльчивой и напуганной девушкой семнадцати лет, что появилась во дворце огненным вихрем. Сначала она только кричала, брыкалась и нарывалась на неприятности, а потом немного успокоилась. Начала учиться. Заговорила на их языке. Показала свою мощную харизму и весёлый нрав. А там и до первого дебюта в покоях Падишаха недалеко.       Хоть её воспитанием по большей части занимались Сюмбюль-ага и Нигяр-калфа, евнух тоже чувствовал гордость за то, что и он сделал свой вклад в становление её личности. Теперь он счастлив прислуживать Хюррем-султан. Эта молодая женщина обещала стать великой, как она и желала, и запомниться на века. Гюль-ага был уверен, что она не пропадёт.       К сожалению, насчёт Нигяр он не мог так сказать.       Нигяр… — пронеслось в голове её имя. — Прекраснейший цветок нашей Империи. Счастлива ли ты? Ты достойна большего, чем очередной самовлюбленный Паша, перед которым ты будешь стоять на коленях. Это тобой должны восхищаться. Край твоего платья целовать. Я вижу, как горят твои глаза, как Всевышний благословляет тебя одним ребёнком за другим каждый год. Надеюсь, это дитя будет девочкой. Может, это потому, что ты любишь своего надменного мужа, как Хюррем-султан — Повелителя? Не важно… Ты никогда не узнаешь, но если б я все ещё был мужчиной, я бы непременно украл тебя, сбежал с тобой из дворца, но Аллах распорядился иначе. Что уж говорить? Хочу лишь, чтобы ты знала: я всегда на твоей стороне, ты всегда можешь на меня рассчитывать.       — Гюль-ага! — Снова позвала султанша, и евнул наконец очнулся от мыслей. — Сосредоточься, ты витаешь в облаках. Ты ведь слышал? Нигяр родит через пару месяцев, ей тоже нужно будет прислать подарки, хоть она больше не с нами. Займись этим. И, раз я сейчас не могу пойти к Гюльфем, навещу Хатидже-султан. Или, может сначала заглянуть к Повелителю? — Задумчиво спросила она сама у себя и перевела взгляд на евнуха. — Если у тебя все, можешь быть свободен.       — Есть ещё одна новость, которая вас заинтересует. Во дворец приехал новый хранитель покоев Малкочоглу Бали-Бей. Говорят, редкий красавец, талантливый молодой воин. Он двоюродный брат нашего Повелителя, всего на год младше. Насколько я знаю, его мать — сестра покойного султана Селима, в честь которого Падишах назвал вашего сына.       — Хранитель покоев, говоришь? Думаешь, он тоже за Махидевран?       — Не знаю, госпожа. Мне кажется, он полностью верен Повелителю и не перейдёт на чью-то сторону.       — Чудесно, — широко улыбнулась славянка. — Надо познакомиться с ним, расположить к себе. Будет прекрасно, если новый хранитель покоев непредвзято отнесется ко мне и к моим детям. Может, потом он и Селима чему-то научит. Эсма!       Служанка быстро зашла в комнату и поклонилась.       — Да, госпожа.       — Подготовь детей и принеси мне черное платье с золотыми вставками. Ещё ожерелье и серьги из обсидиана. Селима одень потеплее, если он голоден, позови кормилицу. Мы скоро пойдём в покои Повелителя.

🖤

      Нурай искренне восхищалась своей мамой. Иногда она даже засматривалсь на неё — папа тоже так часто делал, как и Михримах — наблюдала, как солнце танцует в рыжине её локонов, а на пальце сияет огромный, окружённый бриллиантами изумруд. Разве можно было ей не восхищаться? Мама — самая красивая женщина в мире (папа часто так говорил, но Нурай и без его подсказок это видела). Хоть ей и очень нравилось свое отражение в зеркале, юная султанша надеялась, что, став взрослой, она будет такой же прелестной, как Хюррем.       Каждый раз перед встречей с папой мама наряжалась особенно красиво, надевала вдвое больше украшений, чем обычно, и густо подводила глаза. Она была высокой. Поэтому Селим и Михримах очень любили, когда она брала их на руки. На самом деле это нравилось и Нурай (она вовсе не была маленькой, просто сверху все намного интереснее!), но старшая султанша давно не просилась на ручки… Хотя и не возражала, когда папа поднимал её или даже, играя, начинал кружить.       Ей совсем не было завидно, что Селима несёт Эсма (ведь служанка была ниже, что уменьшало веселье), а Михримах — Хюррем (топать самой, красуясь лиловым платьем, было приятнее, чем сидеть на руках у взрослых, как настоящая кроха). Нурай была слишком воспитанной, чтобы бегать вокруг матери, обгоняя её и путаясь в ногах, но все равно ей пришлось идти очень быстро, хоть Хюррем и прогуливалась неспеша.       — Мама, папа со мной поиграет? — Спросила Михримах, обняв мать за шею, и султанша кивнула.       — Конечно, дорогая. Он соскучился по всем нам и будет счастлив провести с нами время. Не удивлюсь, если он снова надарит вам подарков, мои чудесные девочки, — с улыбкой обратилась она к дочерям.       Хоть они с папой виделись вчера, слышать это все равно было очень приятно. На самом деле, девочки тоже скучали и хотели уже увидеть отца.       Нурай просияла, шлепая сандалями по каменном полу. Михримах погладила ожерелье на шее матери и посмотрела на сестру с чувством собственного превосходства. Её блестящие туфли были намного выше макушки старшей султанши, ну и кто теперь маленькая? Девочка показала сестре язык, на что Нурай закатила глаза. Но стоило им дойти до папиных покоев, дочери султана забыли старую забаву дразнить друг друга.       Перед ними стоял незнакомец. Раньше кроме отца, Ибрагима и дяди Мехмеда они не видели взрослых мужчин (мама говорила, что евнухи, которые им служат, не считаются, но Нурай не могла понять, почему. Ведь служанки-девушки могли называться женщинами, несмотря на то, что не имели отношения к их семье и не дружили с папой как Ибрагим.) Старшая султанша едва не запнулась, заметив его огромные сапоги.       — Госпожа, — поприветствовал он маму и поклонился. У него был приятный глубокий голос, намного ниже, чем у Сюмбюля и Гюль-аги, прямо как у папы или Ибрагима. — Повелитель сейчас свободен. Если желаете, я сообщу о вашем прибытии.       — Здравствуй, Бали-Бей. Мы раньше не виделись, но слава прибыла во дворец перед тобой. Я наслышана о тебе и рада, что такой достойный человек будет охранять покой нашего султана. ИншаАллах, твоя служба будет доброй и принесёт тебе ещё больший почёт.       — ИншаАллах, госпожа, благодарю вас, — в голосе послышалось тёплые нотки, словно они с мамой уже подружились. Похоже, он любил похвалу прямо как Михримах!       Нурай пришлось задрать голову, чтобы разглядеть лицо незнакомца. Очень высокий, усатый, с широкими плечами и гигантским мечом на бедре, Бали-Бей выглядел впечатляюще. Он был чем-то похож на папу, такой же взрослый и сильный, а еще у него тоже были добрые глаза (только не синие, а карие, как у Мустафы).       Девчонка широко улыбнулась, а в глазах заплясали смешинки, когда она увидела его кожаные штаны. Никто из её окружения не носил такие, но они напомнили Нурай об одном из маминых платьев с такими же чёрными и обтягивающими рукавами. Она даже подумала, не надел ли он их на ноги по ошибке, но потом решила, что у него ноги слишком длинные и не поместятся в рукава. Да и платье вроде было не из кожи…       Штаны такие же смешные, как усы, — весело подумала Нурай, но промолчала, чтобы не обидеть нового знакомого. Она посмотрела на сестру, желая поделиться с ней своими мыслями. Ведь если бы Михримах заметила это, она бы не стала молчать, значит, потом надо рассказать ей, пусть тоже посмеется. Но девочка не улыбалась.       Прижавшись к матери, младшая султанша из-под ресниц наблюдала за Малкочоглу. Сложно было прочитать её эмоции. Она не сказала ни слова, внезапно растеряв привычное «красноречие». Это было странно: едва научившись говорить, девочка не лезла за словом в карман и в свои два года уже начинала приказывает слугам. Даже Нурай вела себя скромнее, хотя она-то совсем взрослая и это ей можно вести себя, как маме. Может, сестра испугалась красивого воина как раз потому, что она маленькая?       Но на страх это было не похоже. Луноликая — как называли её мама и папа — долго, не отрываясь наблюдала за Бали-Беем, ловила взглядом каждое его движение. Раньше она так засматривалась только на драгоценности и красивые платья. Воин тепло улыбнулся сестре, и она просияла ярче всех звезд на небе.       Даже на отца Михримах никогда не смотрела с таким восхищением.       Мужчина перевёл взгляд и на Нурай, потом — на Селима. Со стороны могло показаться, что он их родитель, таким мягким и нежным было выражение его лица. Хотя это совсем не сочеталось с внушительным видом воина (и даже со смешными штанами), Нурай он понравился.       — Можете быть уверены, госпожа, я ценой жизни обеспечу безопасность султана и его семьи.       — Спасибо тебе, Малкочоглу. Я тебе верю, — искренне сказала мама и лучезарно улыбнулась. Перехватив притихшую на руках сестру, она обратилась к ней: — Ты чего задумалась, Михримах? Возвращайся из мира грёз на землю. Девочки, поздоровайтесь с Бали-Беем.       — Здравствуйте, — нестройным хором ответили султанши, впервые в жизни слова Нурай зазвучали громче, чем у Михримах. Мужчина склонил голову, польщенный таким вниманием.       — Здравствуйте, — ответил он, по очереди склонив голову перед каждой из девочек. — Юная султанша, верно, заскучала и хочет встретиться с отцом. Не стоит заставлять жемчужины Повелителя ждать. Я сообщу ему.       — Будь добр, — кивнула мама и вскоре новый знакомый на весь вечер испарился из памяти Нурай, когда она поцеловала руку отцу, а потом была поднята им выше, чем Михримах, и обняла своего героя за шею.