Нурай Султан

      Нурай всегда восхищалась своей мамой. Это было одним из немногих, в чем они с сестрой были похожи: султанша не раз слышала удивленные речи служанок о том, как отличались друг от друга дочери Повелителя. В этом не было ничего удивительного, все-таки Михримах была маленькой в отличии от старшей сестры, а новорожденная Гюльфем и вовсе кроха. Как они могли походить на Нурай, чьей красотой давно восхищались и кому уже предрекали разбить много сердец, если сестры были самыми настоящими малышками?       Впрочем, юная султанша любила обеих девочек (даже тихую дочку Махидевран, которую видела всего пару раз) и Селима, который громко плакал по ночам, отчего не понравился Михримах. Нурай ко всем относилась хорошо, ведь она всем нравилась и не видела смысла относиться к кому-то плохо.       — У юной султанши сердце доброе, как и у вас, госпожа, — нежно произносила Эсма, когда Нурай делилась игрушками с сестрой или пела колыбельные брату. От ее мелодичного голоса он успокаивался почти так же быстро, как от пения Хюррем.       — Она намного больше похожа на отца. Справедливость и сострадание Нурай досталось от Падишаха. ИншаАллах, она вырастет достойной дочерью и будет радовать нашего Повелителя, — отвечала мать.       Ее похвала была для султанши самой большой драгоценностью. Она хотела походить на Хюррем и часто примеряла ее украшения и играла с косметикой. Особенно красиво славянка подводила глаза, Нурай хотела научиться так же.       Вот и сейчас девочка (с разрешения мамы, конечно) водила кисточкой по бумаге, рисуя черные линии. На своем лице тренироваться ей пока запрещали, а юная султанша и не думала перечить. Все равно Хюррем обещала накрасить её, когда поговорит с тётей Хатидже.       Пока Эсма делала прическу Михримах, ее сестра решила пойти к матери. Ей нельзя было выходить из покоев одной, но разве их покои не состояли из нескольких комнат? Нурай не нарушала запреты, она действовала тоньше и все равно добивалась желаемого.       Она тихо подошла к самой просторной комнате (только пройдя через нее, можно было выйти в коридор) и остановилась у порога, чтобы не отвлекать взрослых. Девочка с интересом прислушалась к разговору.       — Гюльфем… — сокрушенно сказала Хатидже; ее тихий голос едва доносился до любопытных ушей племянницы. — Она обещала никогда меня не оставлять.       — Хатун очень дорожит вами, как и все мы, госпожа. Но Аллах после всех испытаний дал шанс Гюльфем вновь стать счастливой. Каждая женщина достойна оказаться в объятиях любящего мужа и прижать к груди родное дитя. Я молюсь, чтобы Аллах и вам послал ребёнка.       Тетя успокаивалась. Слез не было, но блестящие глаза выдавали ее состояние. Голос больше не срывался, и все-таки Нурай было ее очень жаль. Так хотелось обнять, утешить, но и дослушать до конца. Последнее желание победило.       — Это вряд ли случится, Хюррем. Я почти не уделяю внимание Мехмеду как жена. Хоть я по-своему привязалась к нему, но сердце никогда не забудет Ибрагима, — Девочка закрыла рот ладошкой, отступив на шаг. Так мама говорила о папе, что когда он уезжал, ее сердце помнило его. Ведь он правит не только миром, но и ее душой. Неужели тётя Хатидже говорит о любви? Щеки девочки порозовели, а интерес стал еще больше, чем живот у Шекера-аги. — Я лишь благодарю Всевышнего, что он счастлив, у него вот-вот родится второй ребенок… И спрашиваю, за что он меня так наказал.       — А вы попробуйте пойти навстречу мужу, госпожа. Пусть любовь Мехмеда-Челеби излечит вашу раненую душу. Волей Аллаха у вас родится дочь, с которой вы будете так же близки, как и с Валиде-султан. Как думаете, может ли дружба быть сильнее, чем связь матери и дочери?       Нет, — подумала Нурай. Ей сложно было представить, что будет даже через шесть лет, ведь на этом свете она живет в два раза меньше, но султанша точно знала, что всегда будет любить и уважать Хюррем-султан.       — Нет, — удивлённо прошептала Хатидже, распахнув покрасневшие глаза. Она, как и племянница, эмоционально очень зависела от своей матери.       — Тогда, быть может, Всевышний специально отдалил от вас Гюльфем, чтобы помочь вам принять подарок, который он давно хочет вам вручить — вашего родного ребёнка? Подумайте об этом, я ведь желаю вам только лучшего, госпожа.       Женщины обнялись, и в этот момент Нурай скромно вошла в комнату и попросила:       — Матушка, ты можешь накрасить мне губы и глаза?       Хюррем рассмеялась, кивнув, и доела последнее пирожное, которых было штук десять, когда тетя только пришла. Даже у Хатидже посветлел взгляд.       — Я в детстве тоже просила Валиде об этом, но она редко мне разрешала. А когда позволяла пользоваться косметикой, я была самой счастливой во дворце. Пойдем, давай ещё и прическу тебе сделаем, дорогая.

🖤

      Этот разговор был не первый и не последний на эту тему, но впоследствии Хюррем считала, что именно он окончательно убедил султаншу завести ребенка. На самом деле, Хатидже была очень молода — на год младше славянки — но в их обществе редко можно было встретить богатую и родовитую красавицу, которая в двадцать лет еще ни разу не беременела. Даже Айше Хафса намекнула, что Хатидже стоит лучше следить за своим здоровьем, чтобы в браке наконец появились дети.       Продолжить род — это основная задача каждой жены, будь она замужем за бедняком или за великим визирем. Этому уделялось большое внимание, люди в меру своих возможностей устраивали праздники, дарили подарки матерям и младенцам и, конечно, много молились за них. Конечно, Хюррем не могла не поздравить Нигяр с рождением второго сына. Пусть ребёнок и был продолжением Ибрагима, пусть султан ее сердца неожиданно назвал малыша Сулейманом (к неудовольствию Айше-Хафсы, в глазах которой читалось: «ты бы еще его на своей сестре женил. Разве кроме этого у твоего любимого раба чего-то не хватает?»). Пусть их дружба закончилась. Все равно султанша была рада за бывшую подругу, которая ее ни разу не подвела.       Однако не все оценили роскошные подарки от любимицы султана. Нигяр, конечно, была польщена, Сулейман доволен, и даже Ибрагим с удивлением принял добрый жест к его семье.       Хатидже это восприняла как предательство. Хюррем знала, что та не жалует соперницу, но разве она могла подумать, что и всех, кто проявил к Нигяр большее расположение, чем требовали приличия, ждет та же участь? В этом не было справедливости, с другой стороны, Хюррем знала, какую боль может причинить осознание, что твой любимый мужчина сейчас с другой. Она и сама делала все, чтобы Сулейман был только с ней: отдавалась с такой страстью, будто эта ночь последняя, чтобы он не смотрел на Махидевран, всячески подталкивала его к тому, чтобы выдать соперниц замуж, как это было с Гюльфем. Не гнушалась и подлить новым наложницам зелье, которое оказалось таким сильным, что вместо того, чтобы просидеть одну ночь на нужнике, они слегли с отравлением и лихорадкой на две недели. А там Падишах и забыл про тех женщин.       Так что стоило ли удивляться, что попала в немилость Хатидже, если султанша страдает из-за женщины, к которой ты проявляешь излишнюю щедрость и доброжелательность? Для своенравной сестры Сулеймана это (как и внезапный брак Гюльфем) предательство.       И все-таки мириться надо было.       — Вы сердитесь, госпожа, — смиренно произнесла Хюррем, научившись прятать гордость и играть роль покорной слуги чоенов династии. — Простите меня, я не хотела вас задеть. Я всего лишь соблюдаю традиции славных предков нашего Повелителя.       — Они и мои предки, Хюррем, — холодно заметила султанша, которая уже неделю игнорировала все попытки женщины заговорить с ней. — И не было у наших с братом предков традиции незаслуженно одаривать недостойных женщин. Ты показала благосклонность блуднице, родившей раньше срока полностью доношенного ребёнка. Перед лицом Всевышнего ты ответишь за свои поступки, а я не хочу тебя знать.       — Не стоит клеветать, госпожа, вы не знаете, что там было. Всем известно, что чистота невесты была доказана, — не смогла сдержаться женщина, что бывало совсем редко, но все-таки случалось. Хотя она и догадывалась, что Нигяр вышла замуж беременной, распускать слухи в гареме было совсем не обязательно.       — Ты подозреваешь меня в клевете? Какая наглость! — Начала закипать Хатидже, и Хюррем пришлось опустить взгляд. Пахло жареным, причем в прямом и переносном смысле. Надо было срочно успокоить сестру любимого, пока она не надела тарелку с пирожками Хюррем на голову. Иначе отношения будет сложно исправить: с Махидевран Хатидже до сих пор не разговаривает. Хотя та пыталась помириться.       — Простите, госпожа. Ибрагим-Паша… — «должно быть, солгал о невинности этой женщины» — осталось недосказанным, потому что Хатидже вскочила на ноги, испугавшись, что Хюррем раскроет ее тайну. А может, просто так часто думала о возлюбленном и его счастье в последнее время, что слышать его имя стало невыносимым. Оно и так звучало из каждого угла, ведь Ибрагим был почти членом семьи в глазах Падишаха.       — Замолчи! Довольно, Хюррем, знай свое место! Ты рабыня, — выплюнула она ее статус, словно он был худшим из всех оскорблений. — Рабыней и останешься до конца твоих дней. Не гордись, что родила сына, он ничуть не меняет твое положение. Ты можешь привести в этот мир двадцать, даже тридцать шехзаде, но ты никогда не сравнишься со мной, потому что я, — она шумно вдохнула, ведь воздуха не хватило, чтобы закончить гневную тираду. — родилась в семье султана! Во мне течет кровь великой династии османов, которой ты будешь прислуживать до последнего вдоха, и столько же помнить о том, какое место занимаешь в этом мире. Я не желаю тебя видеть рядом с собой. Встань из-за стола.       Сжав зубы, Хюррем поднялась. Она стала султаншей, матерью шехзаде, но все равно ее смеют оскорблять, унижать, недооценивать. Фаворитка даже знала, у кого молодая женщина этому научилась.       — Уходи.       — Ухожу, госпожа. Благодарю вас, — внезапно славянка осклабилась, а вместо злости и обиды на ее лице отразилась насмешка. — Вы так вовремя напомнили мне о самом главном. Надо готовиться, ведь сегодня снова моя ночь с султаном моего сердца. Уже тридцатая за этот месяц.       А когда и какую по счету ночь проведешь с любимым мужчиной ты? — повис в воздухе незаданный вопрос. Даже если это и будет, самое большое счастье обернется для Хатидже куда большим грехом, чем все проступки Хюррем и Нигяр вместе взятые.

🖤

      Уже в следующем месяце Хюррем сполна расплатилась за свои слова. Хатидже позвала брата к себе на обед. Без женщин, даже самых главных. Приглашена кроме султана была только Валиде, но и она не приехала — сказалось самочувствие, так что мужчина отправился один. Во дворец с тремя дюжинами свободных комнат, множеством красивых служанок, во главе которых Садыка. Та самая соперница, попортившая столько крови и нервов султанше. Та самая любимица сестры Сулеймана, до которой ей не дотянуться.       Хюррем не сомневалась в том, что, хотя Садыка уже не является частью гарема, султана это не остановит. Всю ночь она провела без сна. Не зря Сулейман не взял ее с собой, сердце подсказывало, что он тянется к новым ощущениям, не боясь причинить самым близким боль. В конце концов, с детства ему внушали, что у него всегда будет много женщин, что каждая упадет к его ногам. Зачем ему довольствоваться одной Хюррем?       Потому что я лучшая. Я за него жизнь отдам. Я всегда на его стороне. Я люблю его больше, чем себя, больше, чем детей, чем власть, чем этот мир, этот дворец это государство… Чем эти земли и этот воздух. Мне ничего не нужно без него, нет Сулеймана, нет его любви — значит, и Хюррем нет!       Он мыслей на покрасневших глазах выступили слезы. В них словно песок был, а что она хотела, столько не спать? Голова болела, казалось, ее вот-вот раздавит невидимая стальная рука. Но боль в душе была сильнее.       — Это невозможно терпеть! — Зло прошептала султанша, согнувшись в постели и массируя виски. Через миг она резко встала, подошла к окну, распахнула, умываясь утренней прохладой. Солнце еще не показалось над горизонтом, но уже не было темно.       Вытерев влагу с глаз, она принялась кружить по комнате, пока не остановилась у зеркала. Женщина со спутанными волосами, потускневшим лицом, темными кругами под воспаленными глазами казалась на несколько лет старше реального возраста фаворитки.       — Так не пойдет, — недовольно произнесла она, пригладив волосы. Она взялась за гребень, но не успела коснуться спутанных прядей, как в ярости отшвырнула его. Деревянные зубцы ударились о зеркало. Звук был негромким, так что дети не проснулись, а вот Эсма, видно, не спала, раз сразу появилась на пороге.       — Госпожа, сейчас так рано. Что-то случилось?       — Нет, Эсма… Нет, — выдохнула она, закрыв глаза и вновь прикасаясь к вискам в надежде убрать эту раздражающую пульсацию.       — Вам нездоровится? Мне позвать лекаря?       — Подготовь мне одежду. Я поеду во дворец Хатидже-султан, — она оставила вопросы служанки без ответа, встретившись с ее обеспокоенным взглядом. — Живее!       Поклонившись, Эсма удалилась. Хюррем потерялась в своих мыслях, напрочь выпав из реальности. Когда она приехала, небо из густо-синего, беззвездного и лишенного солнца, обернулось в багряное, словно сок граната. Или кровь, — хмуро подумала женщина, упрямо отказываясь закрывать ноющие слипающиеся глаза. Даже в горле пересохло, казалось, здоровье и жизнь покидают ее вместе с верой в лучшее. Или она просто переутомилась?       Он мог вернуться к ужину. Я знаю, что ночь он провел с той женщиной, я чувствую, сердце не обманешь. Но почему ты остался до ночи? Что такого могла сказать тебе Хатидже, что ты не вернулся, хоть обещал зайти проведать Селима и девочек до темноты? Что могло случиться? Что-то страшное… Хотя может ли быть что-то страшнее предательства? Ты разбил сердце Хюррем, Сулейман, смогу ли я тебя простить за это? Смогу… — мысленно призналась себе она. Пустота внутри жглась, горела, болела, тянула вниз тяжелым камнем. Дыхание сбивалось, словно легкие отказались принимать воздух. Она бы и дышать перестала, если бы это помогло унять боль.       — Никогда… Сулейман, никогда с этой ночи у тебя не будет другой женщины кроме меня, иначе ты меня больше не найдёшь, не увидишь, — пообещала себе она, впрочем, забыв про Махидевран, с которой хоть с трудом и (как Хюррем надеялась, на время) смогла смириться. Но ещё одна — такое славянка уже не могла перенести.       К моменту, когда карета остановилась, слезы Хюррем высохли, а на губах была пусть и фальшивая, но мягкая, достойная султанши улыбка. Женщина вышла, поправила платье, голубое, в тон вновь поменявшему цвет небу. К ней подошел слуга.       — Проводи меня к Повелителю.       — Хатидже-султан приказала накрыть стол на улице. Они с Мехмедом-Челеби сейчас подойдут, а Повелитель пришел даже раньше. — Хюррем не хотела думать, чем он занимался всю ночь, что так проголодался. Обычно мужчина приходил последним, предпочитая поспать подольше. — Я вас провожу, госпожа.       Сжав кулаки, султанша усилием воли расслабила их, кивнула молодому слуге и пошла следом. Ее внимание не могли привлечь ни подстриженные, причудливой формы кусты — один напоминал пирамиду, второй — собаку, третий — огромный дубовый лист, которые славянка видела только на родине. Но когда она вошла в сад, ее глаза намертво примагнитились к блестящему в утренних лучах лезвию ножа. Прекрасной серебряной глади, которую Садыка приставила к шее ее возлюбленного.       Встретившись взглядом с Сулейманом, Хюррем закричала.