Нурай Султан

      На наречении девочки кроме родителей и слуг были только Хюррем и Валиде-султан. Хатидже осталась в собственном дворце, брат решил позвать ее на следующий день. Сегодня ей лучше было остаться с семьёй и выспаться.       — Повелитель, позвольте назвать ее Разие. Наша дочь принесла мне огромную радость, пусть и ваши дни она сделает такими же счастливыми, как сделали вы мои.       Радости же в голосе почти не слышалось. Слова вылетали из треснутых губ слабо, хрипло, мучительно. В голосе слышалась боль. Наверное, поэтому Сулейман из сочувствия к матери своего ребенка позволил ей дать девочке имя самостоятельно. Даже Валиде удивленно посмотрела на него: других детей он называл сам.       Мужчина кивнул, легонько укачивая младенца. Он наклонился к пеленкам, почти шёпотом нарекая султаншу:       — Твое имя — Разие, твое имя — Разие, твое имя — Разие.       Пришёл черед молитвы. Султан шепотом говорил девочке добрые пожелания, чтобы защитить ее от несчастий и болезней. Все присутствующие опустили лица в ладони, словно умываясь священными словами. Благословив Разие, он передал ребенка няне. Мать могла не удержать девочку из-за слабости, не стоило рисковать.       Хюррем же смотрела на дитя с улыбкой, успешно скрывая злость и досаду. Да, девочка не была угрозой сыновьям, она даже не была гарантией того, что мать осталась бы с ними, если бы выжила. В конце концов, наложниц, которые родили дочерей и приелись султану, часто выдавали замуж. Однако Хасеки всегда требовала от слуг преданности, а лекарша пошла против ее приказа и подвела ее в самый последний момент. Когда, казалось бы, после пройденных проверок, ей можно доверять. Все-таки нельзя.       Она сама подписала себе приговор. Жаль. Но предавший один раз, предаст и второй. Она слишком много знает.       По нежной улыбке и сладким речам Хюррем, когда она, положив руку на собственный семимесячный живот, поздравляла Повелителя и желала наилучшего его ребёнку, нельзя было догадаться, какие мысли у нее в голове.

🖤

      Ей не повезло. Хотя сначала могло показаться обратное — госпожа с презрением назвала ее с предательницей и выгнала из дворца, когда могла бы убрать как свидетеля. Но лекарша была жива с спешно направлялась в свою комнату, чтобы забрать вещи, взять семью и больше никогда не возвращаться в столицу. Дом тоже нужно было продать, ещё и дешево, чтобы уехать как можно быстрее. Умная женщина не верила, что после предательства Хасеки позволит ей жить. Она должна уйти до заката.       Солнце уже достигло самой высокой точки и начало опускаться. Но даже в послеобеденное время — раньше она не могла уйти без подозрений, следовало позаботиться о матери и младенце — когда жара начала спадать, женщина чувствовала себя неважно. Было это волнением или начинающимся заражением — она не знала. Но у Джемиле должны появляться первые признаки болезни уже сейчас. Медлить нельзя, иначе ее снова позовут.       Она открыла дверь и оперлась на косяк, чувствуя как от запаха мазей и отваров кружится голова. Комната была темной и прохладной, чтобы лекарства хранились дольше. Вся она была заставлена предметами — все не унести. Раскрыв мешок, женщина стала собирать самое необходимое, не замечая, что кто-то присел и наблюдает за ней из-за стола.       Она развернулась боком, и человек совершил ошибку. Слишком рано тень метнулась к лекарше, та успела его заметить. Но отскочить не смогла. Она начала уворачиваться, подскальзываясь на плитке. Схвативший ее мужчина тоже потерял равновесие, зажав рукой ее рот.       Они оба упали на пол, человек крепко прижимал ее к себе, до боли стискивая ребра. Лекарша замычала, попыталась лягнуть его ногой, но лишь ударила столик, переворачивая, колбы и склянки полетели на пол и на них самих, обливая жидкостями. Она застонала громче, сжав кулаки. Было очень больно, возможно, она сломала палец на ноге даже через обувь. На полу что-то зашипело — пошла химическая реакция. Человек задвигался, навис над ней, теперь одна его рука крепко сжала ее шею, вторая зажимала рот. Весь вес он перенес на женщину, полностью обездвижив. Она сильно укусила его за руку, стараясь хотя бы палец откусить будущему убийце.       Это не мужчина. Евнух. — Пронеслось у нее в голове, когда она наконец разглядела лицо Гюль-аги. Неожиданное веселье внезапно захватило ее, не кашляй она от удушения, рассмеялась бы. Зубы до десен вонзились в плоть, евнух вскрикнул, дернулся, упал в лужу лекарств, успев все-таки схватить ее за выбившиеся из платка волосы.       Он зашипел от боли, лицом угодив в кислоту — один из компонентов нового лекарства, которое нужно было сильно разводить водой. Ожог быстро расползался по его щеке, грозясь запузыриться, на залитой кровью руке уже почти скрылись глубокие следы ее зубов, заполненные бордовым. Это выглядело отвратительно. Она хотела закричать, но не могла — слишком повреждено было горло.       Мой муж. Ему нельзя волноваться, у него больное сердце. Что будет, если он узнает, что его жена была убита здесь и таким ужасным образом?       Она стала отползать к двери, но не успела. Евнух снова навис над ней, коленом наступил на живот, от чего она задергалась, душил без сомнений, но в помутневших от боли глазах отчего-то не было ненависти. Только жалость и преданность своей госпоже.

🖤

      — Ты меня очень разочаровал, — зло, скрывая страх, произнесла Хасеки, глядя вечером на замотанное тканью лицо раба. Даже так он не мог скрыть ожог, бордовый, с налитыми крупными пузырями, дошедший до самого глаза, отчего тот полностью не открывался, став маленькой щелкой. — Покажи.       И Гюль-ага, неровно дыша от боли, медленно убрал ткань подрагивающими руками. Одна из них была замотана, но бинты снова были пропитаны кровью, хотя он менял их перед визитом к султанше. Но сдернул случайно только появившуюся корочку и раны открылись вновь. Не у одного него шла кровь — Хюррем дважды укололась, пытаясь до его прихода отвлечься вышиванием. Но несмотря на то, что евнух справился с заданием, не попался никому на глаза и убрал за собой (и кабинет, и тело), он сам в процессе выполнения приказа стал уликой. И одно его присутствие угрожало ей и ее детям. Ведь все знали, кому он служит.       От глаза ожог шел вниз, до самой шеи. Как он сказал, это была кислота. Насколько Хюррем знала, такие травмы заживают хуже, чем от кипятка или солнца, а шрамы остаются чаще. Да еще этот укус. И жуткие кровавые бинты. Пока что ни один из них не догадывался, что вскоре у евнуха будет намного более серьёзная проблема со здоровьем.       — Гюль-ага, ты один из самых преданных моих людей. Как ты мог так меня расстроить и надолго выйти из игры? Ты не можешь мне служить, пока не поправишься.       — Простите, госпожа, простите, простите! — Он упал на колени, хватаясь и приникая губами к краю ее одежд. В глазах его стояли слезы отчаяния. — Простите! — Он вздрогнул и сморщился от боли, когда слезинка все-таки скаталась по щеке, разъедая ожог. Но взял ее за руку, целуя, словно святыню. Она выдернула измазанную его кровью ладонь и ударила его по больной щеке. Собственный уколотый палец заныл, снова закровив, один из крупных пузырей на ожоге лопнул, заливая рану прозрачной жидкостью. Евнух задрожал от боли, а она и сама вздрогнула от стыда.       Как она могла ударить самого преданного слугу по ране, которую он получил из-за нее?       — Извини. Это нервы, извини, я не хотела, — с искренним сожалением произнесла она, погладив его по голове и грустно улыбнувшись. Впервые за долгое время страх так захватил ее, что она выплеснула эмоции на человека, который заслуживал только благодарности и признания. — Ты полностью выполнил все, что должен был. Ты молодец, Гюль-ага. И сейчас у тебя будет новое задание — ты отправишься в старый дворец и будешь жить там, пока не поправишься. Выздоравливай поскорее и в следующий раз береги себя. В этом месте мало кому я могу так же довериться, как и тебе. И твои раны, хоть и служат знаком твоей верности, сейчас могут поставить всех нас под угрозу. Я тебя очень ценю, приходи в норму и возвращайся.       — Госпожа… — Его глаза растроганно заблестели, а боль забылась, потому что слишком счастлив он был, когда его засоуши признали. Он поклонился ей с благоговением и благодарностью. — Я выполню ваш приказ и вернусь, чтобы и дальше служить вам верой и правдой.       И оба были в этом полностью уверены. Они не знали, что у евнуха, раба, помощника и правой руки Хасеки, у убийцы и самого верного слуги не получится это сделать, как бы он не желал.

🖤

      О том, что Гюль-аге стало хуже, Хюррем узнала через несколько дней. На деле же еще до обеда следующего дня у него появились слабость и головокружение, а вечером — жар. Такое могло быть от обширных ожогов, поэтому он не стал сообщать госпоже, незачем ее волновать, он и не с таким справлялся. Да и сама Хюррем приказала Эсме узнать о нем только через несколько дней: Джемиле-хатун заболела оспой, некогда прекрасные лицо и тело посерели, были изъедены нарывами, а глаза остекленели навсегда. Фаворитка и мать султанши (Повелитель благодарил Аллаха за то, что все его дети, включая Разие, остались здоровы) умерла. В гареме был объявлен траур. На самом деле, никто, кроме служанок испанки не горевал, но таковы были традиции, к тому же, Валиде-султан всегда щепетильно относилась к обычаям. Кроме случаев, когда их нарушение было для нее выгодно.       Так что быстрая болезнь и смерть Изабеллы навели переполох в гареме, да и сама Хюррем беспокоилась о муже и детях, была измотана переживаниями и новой беременностью. Сил на беспокойство за слугу не было, их она нашла лишь на следующее утро.       Но Эсма так быстро принесла ей ответ, что стало понятно — письмо отправили еще того, как в старый дворец пришло послание Хасеки. И, судя по почерку, писал кто-то другой. Гюль-ага был болен, его руки дрожали, а нарывы и язвы могли оставить инфекцию на бумаге, поэтому он не решился прикасаться к письму. Его поразила оспа. Лихорадка, язвы и очень маленький шанс на выживание. Он умолял госпожу принять меры и защитить себя и свою семью.       К сожалению, поздно. Еще вчера Хасеки приказала изолировать детей, ведь почувствовала себя неважно. Она просто перестраховалась, не веря в болезнь, ведь стресс и беременность могли сказаться на ее самочувствии. К тому же, это было бы слишком жестоко, подхватить оспу в момент чистой победы, когда она вновь была единственной женщиной Падишаха. Разумеется, он давно остыл к Изабелле, но ее гибель все равно стала для Хюррем облегчением.       А вот о смерти лекарши она сожалела. Совесть пришла к ней той же ночью, разъедая её душу намного сильнее кислоты. Все обставили как несчастный случай, она сразу стала щедро помогать семье, купив им большой дом, как хотела лекарша, выплачивая достойное содержание. Она поклялась себе, что дети получат достойное образование, приданное и браки, а вот что дать убитому горем мужу, которого лишили самого ценного — любви? А если бы это сделали с ней? Ведь у нее самой сердце кровью обливается, стоит лишь подумать у смерти Сулеймана. Она бы ушла из жизни вслед за ним, пусть самоубийцам и закрыт путь в рай. Но разве жизнь без него с осознанием, что она не смогла его сберечь, не стала бы адом?       Слезы текли и текли по щекам от раскаяния. Она ведь все сделала правильно, та женщина могла рассказать обо всем, а это приговор Хасеки и ее детям. Тогда почему же так больно? Почему она чувствует себя отвратительно? Еще и голова разболелась, а ребёнок, который вчера беспокойно двигался, сегодня перестал.       Лишь прочитав письмо и посмотрев на себя в зеркало, блестящую от пота и с красными глазами, она приняла страшную правду. Неизвестно, бумеранг от судьбы это или трагичная случайность, но оспа, избавившая ее от соперницы и прямо сейчас убивающая ее верного слугу, не обошла и ее саму.       Очень сложно сохранить свое место в гареме и жизни детей, не отправляя никого в могилу. И в первую очередь всегда избавляются от желанных женщин мужа и сыновей соперниц. Хюррем это знала. Но все-таки, взяв такой грех на душу, может ли она рассчитывать, что судьба будет к ней благосклонна?