злость мира.

      меня ничего не огорчало ровно до того момента, когда надо было идти в кровать и ложиться спать. глаза попросту не смыкались, веки казались тяжёлыми и обвисшими, но я их не ощущала. усталость была, но такая перевозбужденная и неспокойная, что я теряла саму ее суть. пока мои руки и глаза ничего не занимали, голова была пуста и свободна в полёте мышления и чаще всего меня посещали тревожные мысли, нежели хорошие, преисполненные радости, грядущего счастья, успеха.       часто я анализировала свою жизнь, в особенности детские травмы, нанесённые родителями и их поступками, гендерную дисфорию. я пыталась понять, откуда у всех моих нынешних необдуманных поступков растут ноги и каждый раз я приходила к тому, что виной всему та или иная ситуация из детства. порой в моей голове всплывали и были отчётливо видны, ярко изображены страшные картинки избиений харучие за его попытки писать стихи, кататься на скейтборде или играть на барабанах. очерченные темным контуром на фоне кислотных цветов фигуры представлялись такими же пугающими, как и в детстве — я говорю в детстве, поскольку я выросла раньше, чем хотела и все, что было до тринадцатилетнего возраста, является детством. на фоне других кислотных цветов и их всевозможных оттенков возникали расплывчатые пробелы, белые, серые и чёрные пятна. там был заплаканный такеоми, сидевший в углу и дрожавший от истерики, в нос возвращался запах гари и огня — тот день, когда его книги сожгли за «неправильные» мысли, морали. они были извращающими по словам родителей, хотя все дело было в них. помню, как папа бил маму, как каждый раз истошно кричал от боли харучие, когда ему ломали руку или ногу, как неподвижно лежал такеоми, боясь подать знак того, что он не добрал порцию наказания. как до меня домогались какие-то старшеклассники, а мне не поверили, помню своё чувство грязи, несмываемой грязи. помню свой разбитый нос, лужу бордовой крови. я помню все.       удивительно, что только сейчас я могу звать отца папой, а мать мамой. это, кстати, тоже предалось рефлексии и анализу и я выяснила, что человек только в том случае начнёт ласковей относиться к другому человеку, что является виновным в каком-либо деле, когда получит соответствующее или хотя бы какое-то взыскание. жизнь дома, бега, суд, а после жизнь в приюте, побег сделали меня сильнее физически, закалили мой дух, но не чувства. они до сих пор варьировались от полного смешения до однообразной скуки. временами их бывало настолько много, что я не могла разобрать ни одно. злостная любовь, грустные ласки, безумная дружба быстро-быстро носились перед глазами, я не успевала схватить их на лету и поближе рассмотреть, они то исчезали, то появлялись. позже ощутила к себе такое же отвращение, как к этим бегающим тварям.       хотелось убрать как-либо дисфорию, ведь она лишь больше усугубляла все мое положение. я окружу себя одним комфортом, одной стерильностью, чистотой и приятностью, дружбой, любовью, а как выйду на реальный жгучий свет, то тотчас же обгорю, сгорю и не повидаю никаких благ. мне придётся насильно переучиваться, думать про себя иными словами, хотеть чего-либо иными словами. я не знаю, насколько такая рефлексия гуманна и какие после себя оставит вещи, положения и желания, но мне придётся только потому, что я хочу лучшего для себя в будущем. ради этого я пожертвую комфортом сейчас — о, да я именно тот человек, не знавший раньше того, будет ли он жив на следующий день или нет!       мою жизнь омрачали не только эти ебаные травмы и их последствия, но и положение дел моих братьев в наркологическом диспансере, где их якобы должны лечить. я не знала ничего про это, мне была доступна информация о том, что они просто там находятся — не более, не менее. а если их не лечат? если на них хуй положили? а если они вдвоём объединились впервые за столько времени и сбежали, чтобы продолжать пить, играть и употреблять? я даже поговорить с ними не могу, лиц их не вижу, обнять не могу. хотелось навестить, но мне явно требовалась помощь в этом деле, поскольку ни сейшю, ни майки я об этом не говорила — уж слишком сложно, слишком трудно об этом говорить именно мне. слишком тяжело признаваться в этом, вспоминать каждую деталь, упоминать моменты, которые с вероятностью сто процентов заставят плакать, но раз иного способа успокоения моя душа не знает и знать не хочет, то, видимо, придётся.       сейшю сказал, что без проблем ходил бы со мной навещать, раз у меня есть братья, с которыми он мог бы наладить контакт, подружиться. он был доволен тем, что я ему открываюсь все больше и больше, и сказал, что будет относиться к ним так же, как я, что он примет мою сторону в любом случае, поскольку больше не знает надёжного источника информации, что если они моя семья, то и его семья тоже. ему оставалось лишь выкроить время посреди всего загруженного графика. я, входя в его положение, не стала давить и капризничать. он в целом согласился, подсказал, что если я боюсь или не хочу идти в одиночестве, могу попросить майки, ведь он всегда рад чему-то новому, в частности с нами, а потом сам же дулся и обижался, что я, скорее всего, приглашу майки, а не его. он забавный, рассмешил меня этим, придал чутка уверенности и я, собрав всю оставшуюся волю, жизнь, ее смысл в кулак, позвонила другу. — алло? — вопрошающе протянул он и я представила, как он полеживает на диване, закинув ногу на спинку и оперевшись головой об подлокотник, и лениво подпирает трубку плечом, втыкая глазами в потолок. — майки, есть очень срочная весть. я уверена, что ты согласишься помочь. приходи сюда, это очень и очень срочно, повторяю! — что случилось, сенджю? — я тебе потом все объясню! пока что приходи, у нас есть апельсиновый сок, тот, который ты любишь. — понял, принял! раз ты решаешь использовать в качестве своего оружия апельсиновый сок, то я в деле.       на этом он повесил трубку, а я продолжила заниматься своими делами с горечью акцента на слове «уверена». оно делало мне и хорошо, и плохо одновременно: вот-вот начну переучиваться, но сердце кричит, что что-то не так.       вскоре прикатил майки на велосипеде и я, позвав его вовнутрь, стала раскладывать детали по полочкам, вытирая каждое от пыли мокрой тряпкой, а потом полируя сверху сухой. он сгорал от любопытства, поэтому встретив меня, даже не поздоровался, а сразу спросил: «в чем дело?». он внимательно слушал, запоминал все, что я говорила, его лицо сделалось задумчивым, это придало ему несколько дополнительных лет к возрасту. серьёзный, как никогда — я впервые его таким видела, но в глубине души была благодарна, что он не смеялся, не отвлекался, не смотрел в сторону, а посерьезнел и глядел мне прямо в лицо. — понимаешь, майки, почему мне нужна твоя помощь? таких связей, как у тебя, у меня нет, и в случае чего ты можешь мне помочь совершенно любыми путями. мне не просто страшно, мне тяжело идти туда, спрашивать: «а есть ли у вас пациенты с именами харучие акаши и такеоми акаши? когда я могу их навестить?», узнавать, слушать, представлять себя близким для них человеком. я знаю, я точно знаю, что не выдержу и разрыдаюсь в холле больницы, — так оканчивала я свой рассказ. — да уж, — кивнул он головой, — дело не из лёгких для тебя. но я уж точно помогу. я это просто так не оставлю. может быть, они уже в порядке и я бы смог с ними подружиться, пообщаться. — здорово, сейшю так же думает, — с моей души отлег камень неуверенности и подозрительности от этих слов. — тогда еще лучше. у нас будет одна большая компания! — мне хорошо от этих слов. спасибо.

***

      собственно, спустя некоторое время мы оказались в том наркологическом диспансере, в который требовалось изначально прийти. обошли полгорода, просмотрели все и всех, переспрашивали всю информацию. иногда я жалела, что взяла отгул и решила этим заняться, но после отрезвляюще била себя по щекам и наказывала себе не нести ахинею, но не будем слишком отдаляться от основной темы — нам предоставили информацию, что такие пациенты были, но к сожалению, они оба покончили жизни самоубийством накануне самым неведомым образом и по самым неизведанным причинам.       я опоздала всего лишь на день. приди я раньше, то, скорее всего, этого не случилось бы! у меня ведь была возможность прийти на один-два дня раньше, почему же я этим не воспользовалась? я дура, я идиотка. я, а не они. я, а не алкоголик и наркоман.       мало сказать, что это меня огорчило — это меня выбило из колеи. захотелось вернуться домой и ничем не заниматься, не есть, не спать, не пить, не работать, не смотреть ни на что, не думать ни о чем, не плакать, а просто взять, блять, и умереть. чтобы никто не вспомнил о моем сраном существовании, чтобы все забыли о том, кто я, как жила до, во время и после всего пиздеца, какими местоимениями пользовалась, что говорила, что не говорила, кем хотела стать, чем хотела заниматься. я ненавидела себя, ведь возможно, что если бы не я и моя эгоистичность в какой-то промежуток времени, то я смогла бы остановить их, воздержать от алкоголя, разрушительных препаратов, игр, ненависти. возможно, я бы утопила себя во всех смыслах этого слова и этого контекста, но зато спасла бы самых дорогих мне людей. обида. злость. гнев. ярость. неприятие. нет… такого уж точно не может быть. либо мне просто не хотелось думать и верить в такой исход, в подобный расклад, развитие событий. — приносим свои глубочайшие соболезнования. акаши такеоми и акаши харучие были найдены мертвыми вчера. мы предполагаем, что гибель первого — утопление, а второго — повешение, поскольку такеоми был найден в уборной у полной воды раковины, а харучие во дворе. мы искали родственников этих пациентов, нашли только ваших родителей, на вас пока не выходили. мы отправили им письмо, им сообщат. мы очень сожалеем, что с вами и вашими близкими случилось такое горе, и приносим извинения, что не смогли надлежащим образом проследить за пациентами, — девушка в белой рубашонке говорила это запинаясь, с виноватым тоном в голосе и я хотела, чтобы ей было ещё стыднее, ещё хуже, ещё горше. я захотела, чтобы у неё тоже кто-то умер, покончив с собой, чтобы в ее семье тоже были конченные родители, чтобы она тоже страдала. я прокляла ее, хотя знала и понимала, что это вообще не ее вина. но чья тогда?       вот и все. майки все время приговаривал что-то хорошее, успокаивающее, но услышав эту новость, оторопел и несколько побледнел. мы решили возвратиться домой, поскольку становилось прохладнее. шли мы молча. разговаривать больше не было о чем, нам обоим было плохо. я шла медлительно, порой останавливалась и вытирала подступившие слёзы. я и вправду старалась не плакать, я же знала, предполагала, ожидала… не стоило пьянеть этими мечтаниями, не стоило вообще им предаваться. не надо было привязываться к ненаступившему будущему и планировать все последующие события, слова, которые я скажу. сквозь слёзы не видно ничего. это единственное, о чем я могу с уверенностью сказать.       зайдя в дом, сразу села на маленький табурет рядом со входом, не развязывая шнурков и судорожно склонив голову вниз, зарыдала. продержалась больше, чем думала. с моих уст вырывались вопли боли и отчаяния, блять, ведь только они заполоняли мой разум. — прости, — шепнул манджиро, так же опустив свою голову.       как же он меня раздражает прямо сейчас! пустить бы ему пулю в лоб, прикончить! почему он не понимает? почему он не может спокойно постоять и помолчать, почему ему тоже надо присоединяться к моему горю? такой парень, как он, никогда не поймёт моего несчастья, потому что сколько бы он не мнил себя флегматиком и деловитой персоной, все равно останется разгильдяем и чересчур весёлым, жизнерадостным и позитивным ублюдком! — за что ты извиняешься, майки? разве здесь есть какая-либо твоя вина? малейший вклад в развитие этого дела? да хоть в какое направление…       меня душит противная зелёная обида, полная желчи, гонит бежать судьба, которая так и не сбылась. — я… я просто хотела найти их, сказать, что все хорошо, что все будет нормально, ведь мы выбрались из того ада, из того кошмара! я хотела сказать, чтобы они не прекращали своё лечение, ведь после, после их лечения, мы могли бы создать идеальную жизнь!       манджиро не смел дышать. кажется, он затаил своё дыхание и просто слушал мой поток сознания. может быть, ему нехорошо от новостей — но так ему и надо! — нормально закончить школу, поступить в университет какой-нибудь, устроиться на нормальную работу! купить большую-большую квартиру и жить там втроём, не жаловаться!       мои всхлипы разрезали тишину, рвали ее в клочья и убивали безжалостно. судорожное глотание воздуха, облеплявшего потные и прилипшие к щекам мои светлые волосы, не помогало с успокоением. из меня лишь хуже вылетали хриплые и истеричные звуки: — мы могли бы выбраться в общество, но даже этого мы не сможем, не сможем никогда! потому что каждое наше слово пропитано той грязью, в которой нас валяли все эти восемнадцать лет! каждое наше слово пропитано той болью от побоев, от усмешек, неприязни! потому что мы настолько охвачены этим периодом, что, скорее всего, никогда не сможем из него выбраться! я просто хотела иметь малейшую надежду на то, что вы, нормальные люди, называете нормальным существованием!       тихая-тихая пауза. заплаканными и раскрасневшимися очами пытаюсь встретить его глаза, взглянуть в их глубь и замолить о совете. я не знаю, что на меня нашло — хотелось то избить майки от самой горькой обиды в моей жизни, то встать на колени и ползти к его ногам, как к ногам бога, просить совета, молить и продолжать истошно выть. — нормальной жизнью! но что мне делать, если я ненормальный? если каждую ночь я плачу, как не в себя от сожаления, если каждую ночь мне мерещится отец в дверном проеме с ножом, если каждую ночь я в голове ярко вижу как нас били, пытали, унижали, не жалели, не любили? скажи мне, майки, что мне нужно сделать? почему я не могу считаться нормальным просто потому, что моя судьба сложилась иначе, что первые четырнадцать лет моей жизни оказались тупым кошмаром?       я путала местоимения, повышала и понижала тон, но в итоге остановилась. мне было больше нечего сказать, да и дух перевести тоже надо бы. всегда быстро отхожу от злобы, а ухо крепко заложило от такого крика. моментально пожалела об этом, поскольку почувствовала себя так, словно я воспользовалась одиночеством, мгновением и со всей дури накричала на друга. — прости… блять, майки, действительно, извини меня. я не со зла все это выкрикнула. мне… мне просто надо было. надо было сказать.       мой голос прозвучал необыкновенно загадочно в этот раз, а рядом стоявший парень же, подняв медленно голову и взглянув на меня своим пронзительным, глубоким взором ещё раз, сказал: — нет. это тебе не нужно извиняться. ты не сможешь поменять прошлого, как бы тебе этого не хотелось.       я вскинула бровь, так как ощутила, что чуть времени и снова войду в агрессивное, враждебное состояние и, возможно, сорвусь, не просто накричу, но и повалив на кафель, нанесу пару-тройку звонких ударов. — да, вы росли в пиздеце. да, они погибли. да, теперь ты свободный человек. это мне следует попросить прощения, что когда-то я не спросил у тебя об этом, не подтолкнул к этому сейшю. то, что ты единственный, казалось нам тем, что у тебя, соответственно, не было или больше нет ни братьев, ни сестёр и я тебя отлично понимаю. понимаю твою зудящую боль, поскольку я сам потерял брата. когда он умер, я ощутил, что нет больше какой-то частички меня. вскоре погибла и сестра, забрав ещё что-то с собой.       шок. недоверие. ужас в моих округлившихся глазах. тогда почему он такой весёлый? намеренно ли он делает вид, будто ничего и не бывало, или действительно отошёл от травмы? даже не догадываясь и не размышляя о таком, я делала поспешные выводы о майки, но последний вопрос, конечно, не мог меня не волновать. — к сожалению, сенджю, мы не сможем вернуть те моменты, когда мы были вместе. нам придётся жить дальше, мириться с этим, существовать. я не могу ни рассказать, ни поведать тебе о нормальной жизни, потому что она всего лишь моя имитация хорошего человека, когда на деле я сущее дерьмо. прости, сенджю, если когда-то не оправдал твоих надежд, просто понимаешь… понимаешь, иногда стоит отпустить человека или людей. я их не верну и ты их не вернёшь.       между нами возникла еще более неловкая пауза и воцарилась мертвенная тишина, грузившая наши мозги. я продолжала сидеть, а он стоять, не зная куда деть свои руки. они словно мешали ему: они оказывались скрещенными на груди, в карманах, в волосах и все без толку. утирая рукавом сопли и шмыгая носом, наблюдала за его действиями. — может, снова выйдем на улицу? — в конце концов, майки нарушил затишье, предложил подняться на крышу, чтобы действительно отдохнуть, расслабиться и чуток развеяться. сказал, что там очень красиво, освежающий ветер гуляет свободно, весь город видно как на ладони и я, согласившись, пошла за ним. мы поднялись на последний этаж и неясными путями вышли наверх, на этаж, который никак не защищён от дождя.       мы не разговаривали, но некое подобие кусочка хорошего духа летало между нами, отчего мы постепенно приходили в норму. то, что он взаправду меня понимает, а не лжёт во спасение и утешение мое, оказывало мощный эффект на мое нынешнее состояние. — вот он, токио! — он шёл передо мной, раскинув руки в стороны и громко кричал, поскольку ветер заглушал звуки, — сенджю, ты даже не видел всех этих прелестей, но я могу тебе их показать! ты классный и имеешь абсолютно все шансы — вступай в нашу группировку! — что? — вопрошающе вскричала в ответ, пытаясь уклониться от ветра и поддержать уложенные волосы, ибо стоять повторно у зеркала не горела желанием. — я говорю тебе: вступай в нашу группировку! будем делать то, что захотим, есть, что захотим, ходить куда захотим! — но какая вам польза от меня? — ты сильный и крутой! я помогу тебе стать по-настоящему счастливым! — он щурил глаза, надрывал глотку от крика, — просто слушай меня, сенджю!       я не стерпела и подбежала к нему, поскольку слышимость, пускай расстояние между нами и уменьшалось, лучше не становилась. он перестал говорить на повышенных тонах, и, поуспокоившись, восторженно продолжил: — мы будем мстить за обиженных! мы покажем миру кто мы такие! и они будут знать, что мы вступимся за тех, кто слабее. — да? — рассеянно спросила я, не заметив этого. — да, — подтвердил майки, — и я бы хотел видеть и тебя, и сейшю у себя в команде. что ты думаешь, сенджю? — я не знаю, о чем я думаю… не знаю, хочу ли я вообще… — да нет же, я не об этом! я спрашиваю твои мысли. — ах, так ты про это… ну знаешь, тогда я готова на все!       он ещё раз заорал, но уже бодро, довольно и подпрыгивая каждую секунду, пока я глазела на него с едва заметной, но преисполненной искренности улыбкой: — да! да! наконец-то! кажется, я ждал этого момента всю свою жизнь! — он зажмурил глаза и вскинул голову. сиял, как и прежде.       сейчас он казался таким маленьким — не только в плане роста, но и в плане своего ментального возраста. умеющий радоваться, пусть у него было много плохого в жизни, пусть он потерял многих людей, пусть оставил многих в прошлом. временами я завидовала его силе, жизнерадостности и воле. трудности и сложности, ниспосланные небесами ему, были лишь подтверждением того, что он невероятно стойкий, раз до сих пор держится и не удосужился потерять возможность ощутить счастье или контроль над собой…       заметивши мое спокойствие, он тоже посерьезнел вмиг, подстроился под меня, после повернулся ко мне боком, уставившись прямо на главную улицу, что находилась в десятках метров под нами. там вечно гудели и со свистом проезжали машины, ворковали люди, устраивали шум и гам. уже совсем стемнело, огни вдалеке зажглись ярким, но смутным светом, небо чернело меж редких звёзд, а облака затягивали его словно тонкой пленкой. мой же взор прожигал одну невидимую точку, сверлил ее, соблазнял, вкушал обладание ей. он был то голоден, то до тошноты сыт, то храбр, то труслив так, что боялся дышать. резко снизошло осознание, что мне стоит выбраться из этой нереалистичной ямки дум, куда я случайно упала, пока не стала бурить скважину, ведущую в бездну. — знаешь, — вновь начал манджиро, — я рад, что ты хочешь вступить. такие как ты нужны. я помогу тебе со всем: потренируюсь вместе с тобой, покажу много чего, дам нашу униформу, предоставлю хорошее место… только вступи! — да, манджиро, спасибо тебе, — внезапно и для самой себя назвала по имени его я, но нисколечко не подав виду, не останавливалась, — правда я не знаю, впишусь ли я в вашу компанию… — не бойся, сенджю! тебе все там будут рады.       он замолк, да и моя персона также не стала ничего говорить. вместо разговоров мы наблюдали за горизонтом, где простирались высокие небоскребы, мегаполисы, автострады, наполненные гулом, треском, топотом колес… — сенджю, прости, но я до сих пор не понимаю, как мне следует к тебе обращаться… ты говоришь иногда от… женского лица, а иногда от мужского… — запнулся он и выдохнул с шумом, — прости! действительно прости, если я что-то не так сказал! просто скажи, как к тебе обращаться? — я девушка и всегда ей буду. позволь мне быть первой девушкой в твоей банде, — неосознанно сказала, чуть рассмеявшись. что за хуйню я несу? что за несуразные вещи я делаю? где гармония? где чертова гармония? — хорошо, мисс кавараги, — улыбнулся кончиками губ и ресницами он, — будешь со мной тренироваться.