злость мира.

      деваться было некуда, возвращаться домой — слишком опасно. мне как никогда требовалась помощь и этот факт отвращал меня от самой же себя. то, что мне то требовалось выбраться из злополучной семье фанатиков и сектантов, а теперь необходимо спрятать их тела и избавиться от пустого дома, мучил меня до последнего. хотелось бить землю, кричать, плакать и в конце лишь опустить цену своей жизни ниже самого низкого порога, погубить себя тоже. откуда во мне кипело столько агрессии? сколько лет она меня омрачала и сколько лет я ее не замечала?       сначала мне хотелось найти сенджю только потому, что я его любила, а теперь потому, что мне нужна его помощь больше как человека со связями, как криминального авторитета, нежели как возлюбленного, будущего партнера. сейчас я понимаю, что единственное, что мне вправду нужно — помимо уничтожения всех улик, предоставления надёжного алиби и в случае чего подкупа судей, прокуроров и прочих важных личностей, — новое жилье и смена имени. последнее помогло бы мне встать на иной путь, начать действительно новую жизнь, перестать опасаться людей как тех, кто может нанести мне вред. мне надо найти новые знакомства с хорошими, правильными людьми, с людьми не отравленными своими же родителями и братьями, унизительной верой в некоего неясного божества.       собравшись и уйдя от хины и такемичи, я решила взобраться на мост и пройтись, постараться унять дрожь и взволнованность. «а если кто-то узнает?» оглушало меня, било по ушам, ногам и рукам, сотрясая их. я шла туда, зная, что могу выпасть в связи с последними эмоциями, чувствами и ужасными ощущениями. я шла, не видя перед собой дороги, не замечая и не вглядываясь в людей, я была подобна призраку, что идёт сквозь них, и цвет моего лица был таков же. замена мыслей на иные все еще не получалась.       на какую-то долю секунды я себя остановила, чтобы восстановить дыхание, потому что в этом наморднике дышать было просто невозможно, но было до боли необходимо, чтобы не пропасть насовсем. дурнота одолевала как в последний раз, а противоборство двух зол лишь усиливало его. — юзуха, посмотри на воду. посмотри на людей. в мире их столько, что еле удаётся вообразить такое число, неправда ли? — пронеслось в голове скорым поездом, выносящим воздух с невероятной силой, пока совсем другая часть меня вспылила и стала твердить: — неправда! подсчёт подчинён людям, все это подчинено людям! — неужто ты думаешь, что среди миллионов людей сможешь найти сенджю? того самого беловолосого сенджю кавараги, высокого и милого? тебя уже предупредили, что он опасен и что скорее не почувствует к тебе никакой жалости. как-никак, вы не виделись почти пять лет и за это время можно изменится до неузнаваемости. — неправда! он знает меня, он в любом случае узнает меня и скажет: «юзуха, это же ты!», он непременно обнимет и будет рядом.       одно зло во мне страдает сердечной простотой, а другому жить не получается от собственного ума и умения воспроизводить теории, которые могли бы быть претворёнными в жизнь. одно из них — конченное дурачьё, а второе — конченный кусок ебаной интеллигенции. оба просты, но гневны, сложны. оба ужасны, но заботливы и несправедливы, хотя желают считать наоборот. — ты жила без него пять лет, задумайся! он мог совсем забыть о тебе, а также вы сильно поменялись внешне. представь, что сейчас он загорелый брюнет, сменил стиль в одежде, носит тёмные очки, кучу различных татуировок. ты бы узнала такого человека? — конечно! ведь сердце никогда не ошибается, в отличии от разума. он может ошибиться просто потому, что усомнился в точности своих расчетов, а если бы он прислушался к сердцу… — сердце, может, и не ошибается, но глазам доверять уж точно нельзя. пойми, что ты выбралась на жгучий свет совсем голой и нежной! ты ведь отнюдь не привыкшая! если ты решишь испытать всю злость мира сразу, то ты погибнешь!       некоторые их фразы были правильны и честны, а некоторые до абсурда кривы и некрасивы, что хотелось каждому внести изменений в лицо, желательно в нос или глаз.       я продолжала идти, погружаясь в иные раздумья. видимо, отвлечься все же получилось, поскольку начала фантазировать, что сделаю после того, как разберусь с нынешней ситуацией — например, буду нормально учиться.       признаться честно? моя семья лишила меня возможности посещать обычную школу и теперь обучала всему на дому — это событие случилось вместе с прекращением общения со старшим поколением. меня перевели на некое подобие образования, хотя все, что оно включало в себя, заключалось в религиозных чувствах, семейном долге, инстинкте. каждый день начинался с того, что «я должна» и заканчивался тем же. не было никаких перерывов, никаких выходов на улицу более не позволялось. каждый день был похож на тюрьму строгого режима, на место проведения экспериментов над людьми, замаскированное под психиатрическую больницу, на место, откуда нет выхода. все проходило скучно, однообразно, мерзопакостно. тогда я предполагала, что повеситься легче, чем искать выход, но в тот момент, когда случился живейший отклик моего сердца, прилив энергии…       я могу завести друзей, к примеру, тоже. моя персона отныне не желает мучиться от одиночества и его опустошающего, проникающего в кости чувства, не желает задыхаться из-за него. она хочет быть наполненной счастьем от общения и не уставать от произнесённых слов. она хочет, чтобы ей было что сказать позитивного, о себе, о книгах и фильмах, о своих хобби, а не только просить помощи и прощения, рассказывать о происшедшем за последние пятнадцать лет. она хочет, чтобы все было хорошо, а не идеально, хочет обрести покой, встретив настоящую версию себя и больше никогда не меняться только потому, что этого возжелало иное, третье лицо…       кажется, мое сердце пропустило удар. я замерла. в толпе скользнули настолько светлые волосы, что слепили глаза. от своей чистой красоты они сияли и сверкали при свете луны грустным блеском. они сначала были белоснежные, а после нежного розового оттенка. мой взгляд опустился ниже, не придавая значения лицу. светлая кожа резко контрастировала с чёрным пиджаком, угловатые плечи которого сильно проявлялись, казались наконечником стрелы. на человеке был очень короткий топ, больше похожий на одну широкую полосу бинта. на бёдрах небрежно висят достаточно свободные брюки того же цвета, что и пиджак, а далее на ногах лаковые туфли на платформе, с соответствующим высоченным каблуком. решив пройтись по данной персоне ещё раз взором, я подметила и на некоторое время остановилась на украшении в виде цепи с маленькой бабочкой-подвеской, закреплённого в районе пупка. красота сногсшибательная, мне несвойственная, да и в целом довольно редкая.       я посмотрела на лицо, внимательно заглянула в задумчивые и в какой-то степени чем-то опечаленные зелёные глаза с каплей кофе внутри. в сердце зажглось тёплое пламя, разум послал мысль о запахе, аромате этого человека. какой парфюм им используется? какими нотками этот парфюм играет и развлекается, что он предложит мне взамен на мою любовь? те же крошечные родинки, рассыпанные в малом количестве на щеках и близ рта, та же форма милого носа, те же четкие очертания губ, резковатые очертания лица… тут не могло быть ошибки или какой-либо другой причины, чтобы я могла спутать его с кем-то иным, нет. не получается отвести выдающего меня с потрохами взгляда, прекрасное манит и сводит с ума, соблазняет, создаёт во мне чувства, прежде ощутимые, но вскоре быстро забытые, заставляет подойти ближе и ознакомиться с творением божественным ближе, интимнее, лично.       я не допустила ошибку. — здравствуй, сенджю.

***

      в течение каких-то жалких получаса я оказалась там, где не могла бы и представить себе своё пребывание. ночной клуб, бар, ресторан — люди называют это как хотят и я предпочту первое название, ибо музыка, выпивка и закуски, объединённые вместе, производили лишь это впечатление. напротив меня сидел сенджю, молчаливо и не подавая знаков радости, восторга или других позитивных эмоций. он был отрешён, отчуждён и вне времени. подобно камню, он был неподвижен и серьёзен, кажется, вот-вот он должен задать щекотливый вопрос. — ну, здравствуй, юзуха, или как ты себя там именуешь? — голос прозвучал грозно и неблагозвучно, презрительно. — да, я юзуха. — докажи мне, что ты и вправду она.       если не щекотливый вопрос, то то, что должно поставить меня в тупик. пока сенджю заказывал еды, я прокрутила в голове все, что уже вертелось. она, конечно, закружилась, заставив вскоре отряхнуться и возвратиться в реальность, где ожидало меня вот такое задание. медитация медленной смерти или молитва, вознесенная ради жизни? это следовало узнать в следующих минутах. — докажи мне, что ты юзуха, которую я знала, — последнее слово взволновало меня, однако пришлось идти напролом. — почему я должна доказывать? — неожиданно спросила я. — потому что подозрительно все это, — было мне отрезано, — я должна знать, действительно ли это юзуха или всего лишь жалкое притворство.       оскорбило ли это меня? нет, наоборот, я могу войти в положение кавараги и понять все: некая незнакомка с улицы подходит вплотную, точно знает и сразу же обращается по имени, по-дружески переходит на «ты», представляясь потерянной подругой детства, но в то же время не снимает своей маски, отказывается это сделать даже через просьбы и мольбы и просит о помощи. сенджю же не оказывается черствым куском хлеба, лишь сказав обращаться не так неформально, предоставляет возможность удостоверения, которую пропустить — самый настоящий грех. — расскажи мне то, чего не может знать никто, кроме меня и ее.       сказав «ладно», я принялась пересказывать все наши дни переменчивого настроения, где все слишком радикально устроено, где царит холодная зима, вызванная тиранией в наших собственных домах, которая после встречи сразу таяла и превратя себя в знойное лето, одухотворенное и возвышенное, где звуки сверчков слышались абсолютно всегда. я говорила о жизни сенджю, о том, что говорила я когда-то, о факте наличия той самой дисфории, что мучила личность главы брахмана. кажется, сенджю настороженно слушает, скептически относясь к этому рассказу. — ну и что такого в этом? — вопрос подавил молчание между нами, преклонил мою душу перед душой кавараги, — об этом я рассказывала своему лучшему другу, своему заместителю и единственному поверенному. даже зная это, не могу исключать того, что он мог бы меня предать и рассказать тебе об этом. ты сказала ровно столько же, сколько знает он и я не имею основания верить тебе. подставное лицо ты или нет, все равно обязана была попытать свои силы и, к твоему сожалению, меня ты не убедила. если тебе нечего сказать больше, в дополнение к перечислению воспоминаний, то настоятельно рекомендую уходить по доброй воле. я направила в этот клуб того самого близкого человека и если он прибудет, то тебе станет лишь хуже. — нет! постойте! — мгновенно родилось во мне из-за испуга, — у меня есть один секрет, который вы обещали некогда не раскрывать. — слушаю, — отозвался он. — помните, что когда-то вы меня кормили за ваш же счёт в ресторане недалеко от моста? я помню, что тогда меня вновь наказали и я была настолько голодна, что хотела умереть, лишь бы не терпеть таковое мучение, но! но вы расположены были добро ко мне и решили помочь, не оставляя подругу умирать. в тот вечер, в тот день мы друг другу сказали, что будем готовы оказать помощь и поддержку, если когда-нибудь встретимся именно там. мы условились на том, что это должно произойти лишь после прекращения нашего общения и совершенно неважно, сколько времени пройдёт с того момента, — день, месяц, год, — мы будем обязаны исполнить клятву. не говорите, что и об этом решили не умолчать в разговоре со своим поверенным, скажите, что вы сохранили это из уважения к тому человеку, с которым вы ранее общались и которым вы раньше были!       под самый конец я стала запинаться и задыхаться, теряться, головы же не поднимала, глядела лишь в пустую тарелку и салфетницу рядом. криво, косо, некрасиво и неправильно я посвящала в секреты прошлого двух маленьких, таких же неправильных и морально уродливых людей. всем моим телом овладело желания расплакаться, разрыдаться прямо в этом месте и в это время — не столько от уготовленного сюрприза, сколько от горестного осознания того, что все это правда и ни капли не ложь. послышался шорох. этот человек приблизился ко мне, опершись на свои локти: — я так рада, что ты помнишь, юзуха.       сердце вновь пропустило удар, а затем ускорилось в темпе. я сбросила с себя старую пелену затворничества, печальной надежды на лучшее и обрела все в один миг. так много значили для меня эти слова. вмиг я заплакала тоже, а вскоре мы уже общались подобно лучшим друзьям, заключили друг друга в крепкие объятия, которые уже наверняка не будут сломлены временем. они будут вне его сил и мы сохраним былое величие нашей дружбы. — поверить не могу, что ты меня нашла! сколько времени потребовалось на это? — пару часов, — ответила я. — вот в это я точно не поверю! — сенджю, верь мне! верь каждому моему слову, ведь я не имею намерений тебя обмануть! если ты хочешь, чтобы я солгала, так и скажи. я солгу ради тебя. — да нет же, лучше говори правду, пускай она невероятно закручена и отвратительна, не стыкуется местами. лучше факты, чем неискренность. — я рада, что ты так ответил… — нет, нет и нет! а вот здесь я прошу перестать. не надо рассыпаться в благодарностях — это во-первых. а во-вторых, не нужно ко мне так обращаться. я использую такой род лишь тогда, когда подписываю документы или отдаю приказы, в обычное время — я девушка. девушка, которая она, — перебила меня сенджю.       не знаю, что мне стоило ощутить в тот момент. учитывая то, чему меня раньше обучила она, чем раскрасила меня она, я осознала, что будет сложновато переучиваться, особенно с тем, что в своих фантазиях о нашем воссоединений я продолжала говорить о сенджю как о парне. я до сих пор видела в ней того человека, который объяснял мне все правила и интересные вещи, к которым, к сожалению, доступ был маленький и ограниченный. не задавая лишних вопросов, я приняла к сведению эту информацию и из исключительного уважения, а не желания подлизываться, переключилась на другое обращение. — хорошо, сенджю. я рада, что ты так ответила и я рада, что всё-таки ты мне поверила. — неа, хорошо, что ты мне доверилась и открылась, что не упустила шанса, — далее она потянулась одной рукой к моему лицу, и оттянув маску, выпустила ее, — почему бы тебе не снять эту маску? я бы хотела лицезреть тебя спустя столько лет отсутствия. — это слишком рискованно, — робея, пробормотала я, — с этим кое-что связано и мне просто опасно снимать ее…       тут по мне ударила дикая волна осознания — мне придётся есть, а через маску ложку не просунешь, все же понадобится ее снять. это ввело меня в краску, в отвращение и в стыд. — да брось, юзуха, нас никто не слышит — здесь слишком громкая музыка. говори! — дело не в этом, а в моем лице! нам нужно находится в том месте, где не будет других людей, не будет камер! как же ты не понимаешь? — стужа души разлилась причитанием. — ты что, стесняешься себя? — сенджю продолжала недоумевать. — нет! мне правда нельзя об этом говорить здесь. прошу, дай мне последнюю возможность, последний шанс и я открою тебе самую страшную тайну. мне просто нужно время. — ты ведь понимаешь, что это достаточно странно, да? — конечно! и если я не оправдаю твоих ожиданий, ты можешь поведать об этом всему миру, введя меня в безвыходность и стыдливую краску, честно! мне будет все равно только тогда, а пока я должна иметь хотя бы шанс!       девушка откинулась на спинку стула и глубоко вздохнув, шумно и тяжело выдохнула. на ее лице снова проступила задумчивость и спустя несколько секунд и бесконечность моих переживаний, произнесла ответное: — ладно, так уж и быть. прямо сейчас я сделаю отмену и мы сразу поедем ко мне в квартиру, где ты расскажешь обо всем тревожащем. учти, что тебе придётся уж точно снять маску, переодеться и обещания своего забрать ты не сможешь.       я кивнула в знак согласия, а она тем временем подозвала официанта, объяснила всю ситуацию. парень что-то записал и мгновенно убежал, а она лишь бросила: — собирайся.