Вместе

Проблемы начинаются уже на парковке башни. Пока Сережа, стоя рядом с машиной, по мобильнику разговаривает с юридическим отделом и параллельно с Полиной, Олег, прищурившись, присматривается к тому, как я выползаю с заднего сиденья. По инерции натягиваю рукава куртки ниже, чтобы он не увидел красные следы от наручников. Спустя секунду понимаю, что вот как раз это движение меня и выдало, а не то, как выходила из салона. Волков хмурится, но не произносит ни слова. Дождавшись, пока Разумовский и Полина закончат свой парковочный брифинг, мы поднимаемся в офис. Сережа приобнимает меня за плечи одной рукой, а я затылком чувствую, что Олег смотрит и теперь смотрит гораздо внимательнее. В офисе сестра и Разумовский вновь сплавляются в один клубок ярости и возмущения, чуть ли не на ходу разрабатывая стратегию кончины карьеры Стрелкова. На фоне Полины с ее сдержанной жестикуляцией Сережа выглядит особенно... бурно. Периодически в диалог вступает Птица, и тогда кончина касается не только карьеры. Пока они совещаются, я, улучив момент, сбегаю в жилую часть, а потом сразу в ванную. Очень удачно. Полина и Сережа с Птицей настолько злы из-за Стрелкова, что пока не сосредотачивают внимание на мне. Я снимаю куртку и поднимаю волосы, пытаясь разглядеть, остались ли следы. Этот момент Волков и выбирает, чтоб без стука и предисловия открыть дверь и войти. Разжимаю пальцы и поправляю прическу. По взгляду Олега без слов понятно, что уже без надобности. Он молча подходит, жестом предлагает опустить голову и убирает волосы от шеи. Несколько секунд тишины, а потом спокойное: — Синяки будут, но легкие. Покажи руки. Я разворачиваюсь и послушно демонстрирую запястья с красноватыми следами. Он кивает. — Здесь так же. Еще есть? — Нет. — Понятно. Тебе не удастся это скрыть от него. Хотя, можешь держать его подальше от себя примерно неделю, но тогда придется разбираться с последствиями нервных срывов. — Да не собираюсь я скрывать, — мрачно бормочу и отворачиваюсь обратно к зеркалу. — Просто даю себе время придумать, как остановить Птицу, потому что он пойдет убивать Стрелкова сразу, как только увидит это. — Насчет Птицы можешь не волноваться, — говорит Олег и достает аптечку из ящика. — Думаешь, сможешь остановить его? — Нет, — пожимает плечами Волков и достает нужную мазь. — Он просто не успеет. — Возможно, ты и прав. После писем от Полины Стрелкова отзовут в Москву со скоростью света. — Он не поэтому не успеет, — возражает наемник, подходя ко мне. Убираю с шеи волосы, чтобы не запачкать их в лекарстве. — Я оторву башку этому ублюдку гораздо раньше. — Не надо, а? — тоскливо прошу, вздохнув. — Мы и так с законом в напряженных отношениях. — Не волнуйся, Ася, никто не узнает. — Олег… — Стрелкова нужно убрать, — неожиданно жестко говорит Волков. — Чтобы заставить Чумного Доктора потерять контроль и действовать необдуманно, сейчас достаточно всего одного шага, и Стрелков об этом знает. Птица разнесет город в щепки за тебя, и его возьмут на горячем. К тому же, я не собираюсь оставлять вред, причиненный моей семье, безнаказанным. Ладно, с этим спорить сложно. Но можно. — Ты же понимаешь, что если на Стрелкова прямо завтра упадет кирпич, то не будет сомнений в том, кто его скинул? — спрашиваю, оборачиваясь. — Я ценю то, что ты готов за меня свернуть ему шею, правда, но нельзя рисковать, Олег. — Рисковать все равно придется. Как ты собираешься отговорить Птицу от мести? Если хочешь стукнуть его по голове сковородкой и запереть в подвале, то я всегда за, но не забывай, что там еще и Сережа. Так что? — Как-нибудь отговорю, — глубокомысленно изрекаю я, потому что понятия не имею, что еще сказать. Волков больше не спорит и принимается за мои запястья, мне же остается надеяться, что вышеуказанный кирпич не найдет свою цель. Ее найдет струя пламени, причем это точно будет не мгновенная смерть. Стрелков может доставить нам массу неприятностей, он опасен, и у него есть ресурсы. И все же я хочу верить, что нам удастся урегулировать дело без кровопролития. Есть шанс, что его руководство не оценит выходки своего агента после того, как Полина отправит им свое письменное фи. То же самое, скорее всего, сделает и Прокопенко, ибо в его участке какой-то хрыч творит произвол. Плюс видео, которые наверняка уже в сети. Вряд ли ФСБ нужна такая огласка, они попросту снимут Стрелкова с этого дела и зашлют на Кольский полуостров со словами «Придумай себе там работу». Если нет? Я не стану больше вмешиваться, только попрошу, чтоб все было тихо и незаметно. — Пойдем, — прерывает мои мысли Олег, направляясь к двери. — Думаю, они вот-вот закончат свою бюрократическую месть. Зря он так решил. Нашего возвращения Полина и Сережа даже не замечают, стоят над его столом, листают какие-то электронные документы и тихо переговариваются. Оказывается, ФСБ очень сближает людей. Мы с Волковым смотрим друг на друга и решаем, что пока сильные мира сего заняты делом, можно и чаек с вафлями попить. Про нас вспоминают минут через сорок, и оба появляются на пороге кухни. Пока Полина цепким взглядом осматривает меня с головы до ног, Сережа подходит и присаживается рядом с моим стулом на корточки. Я подавляю желание поправить рукава водолазки, которую надела перед выходом из спальни, и с готовностью вкладываю в его теплые ладони свои. Даже сказать ничего не успеваю, как Полина стремительным шагом подходит к столу и очень злым голосом спрашивает у Олега: — Чем занимаются наемники, которые должны ее охранять? Если твои люди не справляются со своими задачами, то не пора ли искать новых? Волков очень медленно отставляет кружку подальше от края стола, встает и спокойно интересуется: — Почему ты решила, что они не справляются? И понеслось. Сестре, похоже, любой ответ подошел бы, чтобы взорваться. Я тихо предлагаю Сереже прогуляться куда угодно подальше, пока тут клочки по закоулочкам летят. Разумовский соглашается и за руку выводит меня из кухни. Под аккомпанемент разъяренного голоса Полины и ледяных фраз Олега мы заходим в спальню. Отсюда их не слышно, хвала шумоизоляции. Я беспокойно оглядываюсь на дверь. Надеюсь, Волков переживет словесную перепалку с моей сестрой. — Как ты? — в который раз за сегодня спрашивает Разумовский, когда я сажусь на край кровати. — Нормально, — отвечаю и для верности выдаю улыбку. — Сильно испугалась? — не отстает он, сев рядом. — Немного. Атмосфера там, знаешь ли, гнетущая. Могли бы цветочки хоть повесить. — Ася, — с укором говорит Сережа и касается моей щеки. — Все нормально, — чуть ли не по слогам повторяю, глядя на него. Он хмурится, явно не верит, продолжает несколько секунд всматриваться в глаза, излучающие кристальную честность. Есть один большущий минус в том, что твой партнер тебя знает настолько, что каждый взмах ресниц может открыть ему правду. Скрыть от него сильные переживания становится почти невозможно. Хорошо, что в Сереже достаточно такта, и он не продолжает выпытывать правдивые ответы. Плохо, что у Птицы такта нет вообще, и я не успеваю сориентироваться, они меняются слишком быстро. Понимаю, что влипла только тогда, когда Разумовский внезапно опрокидывает меня на спину и прижимает за правое запястье к кровати. Зашипев от боли, сердито смотрю в желтые глаза. — Хватит врать, — раздраженно требует он и сползает по руке вниз. Подняв голову, рассматривает след. Я буквально наяву вижу таймер, который отсчитывает те минуты, что остались Стрелкову. — Я же говорил, — цедит Птица, обернувшись. Он поднимает вторую мою руку, и я уже не сопротивляюсь, так и лежу, распластавшись под ним. Поза меняется только после того, как Птица отстраняется. Его отрывистые нервные движения отлично видно, и я не даю ему подняться, удерживаю за ворот рубашки. От этого движения он не останавливается, поэтому приходится использовать силу, чтобы поменяться местами. Теперь уже я прижимаю его руки к кровати. Ассоциация с не такой уж давней ссорой неприятно отзывается в голове. — Я буду не прочь поиграть, мышка, — говорит Птица, прожигая меня взглядом. — Но не раньше, чем выжгу одной мрази все внутренности. Не задерживай. — А ты не начинай. Опасно сейчас нападать на него. — Никто не узнает, душа моя. Да, у них с Олегом определенно гораздо больше общего, чем они готовы признать. — Птица, пожалуйста, мы и так под вечным колпаком у полиции и СМИ, не возвращай в список еще и ФСБ. Он не отвечает, продолжает смотреть на меня, но, кажется, взгляд становится чуть мягче. Повинуясь легкому движению, я перестаю сжимать его руки, и Птица тут же перемещает их на мои бедра, оглаживает пальцами невесомую ткань домашних брюк. Не выдержав, наклоняюсь вперед и целую его. Это становится фатальной ошибкой, потому что такая близость в мгновение ока заставляет ослабить бдительность, чем пернатая зараза и пользуется. Успеваю только пискнуть, когда он скидывает меня на кровать и встает. — Как я и сказал, — говорит он, ухмыляясь, — поиграем позже, мышка. — Да ну твою ж налево, — рычу я, вскакивая вслед за ним, чтобы не дать ретироваться из спальни. — Ты навлечешь на нас беду, Птиц! Опять! — Опять? — повторяет он, опасно прищурившись. — Да, как в тот раз с Гречкиным! Ну нельзя же на любое действие реагировать огнем! — Не на любое, — зло возражает Птица и шагает вперед. Отступаю и оказываюсь прижатой к двери. — И с чего ты взяла, душа моя, что можешь мне условия диктовать? Опять двадцать пять. Ладно, от противного пойдем. Я отталкиваю его и отхожу в сторону, чтобы освободить выход. Приглашающе машу рукой. — Вперед, путь свободен. Меня достало постоянно пытаться удерживать тебя от необдуманных поступков! Хочешь, чтобы мы все сели в тюрьму из-за того, что на мне слишком сильно застегнули наручники? Давай. Птица смеривает меня взглядом, который так и кричит «Думаешь, провела?», и направляется в коридор. На пороге останавливается, и его опасно шатает в сторону. Я в момент оказываюсь рядом, чтобы поддержать Сережу за локоть. Он трясет головой и шумно выдыхает, ведет плечами. Радует, что у него все еще получается занять тело, когда пернатый не согласен его отдавать. Птица, конечно, это нам припомнит, но у нас хоть будет немного времени, дабы придумать, как оградить Стрелкова от неминуемой гибели. — Ася, — хмуро произносит Сережа и берет мои руки в свои, подносит к губам, чтобы оставить поцелуй на каждом запястье. — Не нужно было скрывать. — Это пустяки, — говорю я, заключая его бледное лицо в ладони. — Даже не болит. — Есть что-то еще? Ладно, самое время признаваться, а то развели тут трагедию из-за пары следов. Кивнув, поворачиваюсь спиной и убираю волосы от шеи, где наверняка уже четко видно отпечатки чужих пальцев. Вряд ли сильно большие, все-таки он же не пытался меня душить. Сережа бережно проводит по коже, притягивает к себе и целует в затылок. — Мне так жаль, — шепчет он. — Даже не думай себя винить, — предупреждаю я. — Стрелков не имел никакого права так обращаться с тобой, — продолжает Сережа тоном, в котором от предыдущего мягкого шепота не осталось ничего. — Он заплатит. — Конечно, заплатит, солнышко. По закону. — По закону, — соглашается Разумовский и открывает дверь. Я поворачиваюсь и удивленно смотрю на него, а он высовывается и громко зовет: — Полин! Нам тут нужно снять побои! Я так и остаюсь стоять с открытым ртом, не ожидавшая такой подставы от него. По плитке в коридоре слышу перестук каблуков, и только по нему можно определить, что Стрелков заработал себе кровного врага.

***

— Ну что за гадство, — бормочу я, рассматривая товары на витрине супермаркета. Ассортимент наглядно доказывает, что надо было послушаться Сережу и заказать доставку. Однако последние пару дней мне хочется все делать наоборот, поэтому оставив его предложения без комментариев, я поехала в магазин одна. Условно. Я, блин, никогда не бываю одна. Нет, Шуру ко мне не приставили, посчитали, что это будет слишком явно. Волков оставил предыдущих охранников, отстояв их честь перед моей сестрой. Судя по всему, у них там ничья была. — Ну, ладно, — вздыхаю и кидаю в корзину рандомную пачку печенья. Мне оно и не особо нужно было, просто захотелось проветриться. У Сережи гора работы, поэтому выдернуть его не представляется возможным. Он бы, конечно, согласился, но я не настолько жестока. Потраченное время Разумовский обычно забирает из того, что отведено на сон. Полина зла на меня из-за отказа ехать и снимать повреждения, и даже спустя несколько дней ее не отпустило пока. Тогда они с Сережей выражали удивительное согласие друг с другом, но все было бесполезно. Я девочка взрослая и могу сама принять решение. И приняла, даже Ангелину в качестве поддержки позвала. Она согласилась со мной. Мы пока точно не знаем, как обернется дело со Стрелковым, а разбирательство по поводу незначительных синяков журналисты раздуют до невозможности и привлекут к нам излишнее внимание. Короче, мы с Ангелиной победили. Полина злится, Сережа не очень доволен, но больше не настаивает, Птица же просто в тихом бешенстве и игнорирует меня, что изрядно достает. Настолько, что пару дней назад я ему отправила многозначительную статью о вреде подобной линии поведения в отношениях. Это было утром. Вечером, вернувшись домой после встречи с Тири, обнаружила на журнальном столике в офисе останки обгоревшего ноутбука, что являлось не менее многозначительным. Шутку я оценила. Сережа не очень, и позже слышно было, как он спорит с пустотой. Дальше в корзину падает бутылка минералки, за ней вторая. План по прищучиванию Рубинштейна пришлось опять отложить из-за Стрелкова. Его-то в Москву отозвали чуть ли не на следующий день, но мы с Громом все равно решили немного подождать и не светиться лишний раз. На замену улыбчивому агенту ФСБ прислали другого, и хоть его кандидатура Игоря на роль Чумного Доктора не интересует, лучше пересидеть. — Спасибо, — благодарю я кассира и спешу покинуть магазин. К счастью, в башню Vmeste тоже никто не являлся, чтобы допросить Разумовского. Возможно, у нового агента он больше не под подозрением. Хотелось бы. Да и вообще, хватит уже к нам цепляться. Чумной Доктор честно помогает городу и полиции, хоть последние его об этом и не просили. Не суть. Никто из пойманных преступников ласты не склеил, вот где прогресс. Обожглись чуток, для профилактики. Чтоб впредь неповадно было. Я пристраиваю пакеты в багажник и, закрыв его, подхожу к водительскому месту. Тянусь к ручке, а сзади раздается хриплое: — Молчи и не двигайся. В бок больно упирается что-то, подозрительно похожее на ствол пистолета. Думаю, это он и есть, хотя мне, конечно, больше хотелось бы думать, что внезапный собеседник просто рад меня видеть. Голос знакомый. Я кладу правую руку на стекло автомобиля и сгибаю пальцы в условном знаке, сообщая наемникам, чтобы те притормозили разбирать гостя на составные части. — Не двигайся, я сказал! — рычит нападающий и опять тычет пистолетом. — Окей, окей, — тихо говорю, кивнув. Мимо проходит высокий человек в черных джинсах и такой же толстовке. На нас он не смотрит. Толик, парень со шрамом на лице. Значит, я вовремя успела подать знак, ибо ребята уже ринулись отрабатывать зарплату. Вообще, все это очень странно. На парковке супермаркета есть еще люди, а сейчас даже не поздний вечер. Незнакомец так в себе уверен? — Давай на пассажирское, — командует тот и толкает меня в сторону. — И без глупостей! Он идет, прижимаясь ко мне вплотную, чтобы не было видно оружия. Я тоскливо отмечаю: меня больше волнует, что кто-то снимет нас на телефон, заметив девушку Разумовского, а не то, что мне угрожают стволом. С кем поведешься. Ладно, шанс быть узнанной мизерный, просто мое эго само себя тешит так. Я открываю дверцу и залезаю внутрь. Незнакомец тут же толкает в бок и требует пересесть на водительское место. Уже там появляется возможность рассмотреть его. И узнать. Вот и тот самый Верховенский, которого мы так сумбурно задерживали на заброшке. Убийца, получивший свободу из-за того, что доказать его вину теперь невозможно. Плохо. Я надеялась на сошку Рубинштейна, а не на тощего дядьку, смотрящего на меня как на врага народа, да еще и направляющего в мою сторону пистолет. Интересно, где взял? — Заводи, — продолжает командовать он. — Куда ехать-то? — уточняю, послушно выполняя указания. Верховенский оглядывается и выглядит несколько растерянным, шмыгая кривоватым носом. Даже хочется дать ему пару советов относительно преступной деятельности. По мне-то, если верить майору Грому, виселица давно плачет. Убийца все-таки решается и указывает направление. Я разворачиваю машину, чтобы выехать с парковки. Некоторое время мы молчим, раздаются только приказы о том, куда ехать. В конце концов, понимаю, что разговаривать со мной никто не собирается, поэтому спрашиваю сама: — Зачем я вам понадобилась? — Заткнись! — верещит он. От неожиданности чуть не врезаюсь в тормозящую впереди машину. Чего так орать-то? — Простите, — бормочу я, даже не пытаясь изображать раскаяние, и думаю, как спросить по-другому. Но это оказывается необязательным, потому что Верховенский взрывается гневной истерической тирадой о том, как мы испортили ему все, и уж меня и Юлю-то он запомнил! Журналистку пока не удалось подкараулить, а я сама в его руки пришла. Ну да, не вершить же месть в отношении здоровенного мрачного мужика в звании майора, который может легко надавать тебе по морде. Ну, его дело. Свободным он теперь будет не особо долго. Здоровым, скорее всего, тоже. Я ввожу машину в очередной поворот, и понимаю, что Верховенский собирается вывезти меня за город. Убивать будет, надо полагать. Может, даже пытать планирует. Жуть, одним словом, но я все-таки пытаюсь дать человеку шанс и спрашиваю: — Зачем вы убили тех людей? — За грубость, — надменно произносит он. — Хамство, невежество. Они сами виноваты! Не надо было смотреть на меня сверху вниз, как на мусор, слышишь? Слышишь?! — Слышу, — судорожно киваю я. — Они были грубы со мной, и я наказал их, — довольно заявляет Верховенский. — Принес в жертву. Никто не верил, что у меня получится, но получилось! Видишь?! Я здесь, на свободе! Мой демон сделал это. Да нет, дядь, это де-факто сделала я. Но ничего, я же тебя и уделаю обратно. Разговаривать с ним дальше не вижу смысла, поэтому не спрашиваю больше ничего. Зато Верховенский внезапно решил, что нашел бесплатного слушателя, и вещает о своих кровавых подвигах направо и налево, все больше убеждая меня в том, что он двинутый. Девушка, которую мудак убил, отказалась идти с ним на свидание. Один из мужчин не уступил место в очереди. Другой, самый первый, был когда-то его соседом, и не хотел с ним играть. Все в таком духе. Я вяло поддакиваю, мол, да, нехорошо поступали, а сама думаю, как бы успеть приложить его головой об капот до того, как за него возьмется Птица. В последнем факте у меня не было сомнений. Олегу, бесспорно, уже доложили об всем, значит, Сережа тоже в курсе. Как и Чумной Доктор, который нынче стабильно пребывает в плохом настроении. Нужно придумать, как уговорить Птицу не убивать придурка. Идей пока нет. Мы все едем и едем. Вот уже выезжаем на Рябовское шоссе, минуем березовую рощу, а потом и Ковалевское кладбище. После него Верховенский и командует съезжать с дороги. На улице теперь совсем темно, и это даже хорошо, не будет лишних свидетелей. Я прямо на джипе заезжаю в небольшой лесок и останавливаюсь тогда, когда дальше уже на авто не пробраться. — Выходи, — требует Верховенский. Я покидаю салон, оглядываюсь. Шоссе отсюда почти не видно, только вдали мелькают огни машин. Маньяк выползает вслед за мной, все еще держа на прицеле. Отступаю назад и вправо, так, чтобы он встал спиной к дороге. — А теперь мы будем играть, — заявляет Верховенский, доставая из-за пазухи чехол с ножом. Оглядывая меня с ног до головы, облизывает тонкие губы и противно ухмыляется. — Ты не представляешь, что тебя ждет. — Взаимно, — соглашаюсь я. Легкое недоумение на лице мужчины держится недолго, потому что кто-то внезапно нападает на него со спины, тут же уводя руку с пистолетом вверх. Убийца стреляет, но не попадает даже в какую-нибудь неудачливую утку. Повезло, что я вовремя уши закрыла. Верховенского быстро обезоруживают, придушив немного предплечьем, а потом Толик брезгливо толкает его на землю и задает крайне емкий вопрос: — На хрена? — Нужно его полиции передать, — говорю я, оглядывая людей в спецброне, окружающих место действия. — За нападение, угрозы и так далее. Толик задумчиво чешет лысую голову и вздыхает. Да ладно, ему доплачивают за вредность, я точно знаю. Мы синхронно переводим взгляд на Верховенского, который вскакивает на ноги и мечется из стороны в сторону ибо бежать некуда, его держат под прицелом шестеро вооруженных людей. Вдруг он замирает и начинает пятиться, беззвучно шевелит губами, глядя нам за спины. Можно даже не оборачиваться. Фигура в плаще и жуткой маске неспешно проходит мимо меня, направляясь в сторону Верховенского. — Жалкое создание, — шелестит измененный голос, когда убийца разражается рыданиями и врезается спиной в дерево. — Ты думал, что за свои преступления не понесешь наказания? Верховенский судорожно мотает головой и хочет обогнуть дерево, но натыкается на оружие и отшатывается обратно. — В этом городе ничто и никто не остается безнаказанным, — невозмутимо продолжает Птица. — Он что, каждый раз репетирует? — шепотом спрашивает Толик. — Не запинается даже. — От всей своей черной души глаголет, — отвечаю я. — Вы кино посмотреть пришли? — мрачно спрашивает Олег позади нас. Он-то обмундирование надевать не стал, стоит в черном плаще. — Ася, иди в машину и езжай домой. — Нет уж. Я должна убедиться, что Птица передаст его полиции. Верховенский истошно орет, и я уже пугаюсь, что провалила собственное задание. Мы смотрим в его сторону и обнаруживаем, что его руку пришпилили к дереву ножом. Хорошим таким, острым. Недавно поставку нелегальную получили. Мужчина дергается, но делает себе только больнее, опять орет. Я трясу головой, прогоняя оцепенение, и быстро подхожу к Птице. Верховенский смотрит на меня с ужасом, только скулит. — Его надо полиции отдать, — напоминаю, еле удержавшись от того, чтобы коснуться бронированного плеча и не выдать нашего знакомства. — Пожалуйста. Птица поворачивает голову в маске, из-за которой ничего невозможно понять. — Правосудие уже настигло его, — произносит он, направляя руку в сторону Верховенского. — Нет, нет, нет! — выкрикивает тот в панике и воет от боли, потому что опять дергается. — Не надо! Не надо! Я пойду в тюрьму! Я во всем признаюсь! Только не надо, не убивай меня, не надо! — Пожалуйста, — повторяю, с мольбой глядя в пустые глаза маски. — Его место в тюрьме. Прошу тебя. Он не уйдет больше от правосудия. Пророческие слова оказываются. Птица отворачивается от Верховенского и неспешно шагает к машине, я иду рядом и шепотом говорю «Спасибо». Мы не можем ни коснуться друг друга, ни нормально поговорить, но дома теперь уже точно сделаем и то, и то. — Ты все равно не уйдешь! — истерично вопит Верховенский. Обернувшись, вижу у него пистолет в здоровой руке. Еще один, и целится он в мою сторону. Не успеваю даже толком испугаться, как сильные руки хватают меня и разворачивают, прижимая к нагрудной броне, а потом раздается выстрел. Тело рядом дергается, а пальцы на моих плечах разжимаются. Не удержавшись, падаю на землю и тут же поворачиваюсь, потому что где-то в районе груди растет ни с чем несравнимый ужас, готовый вырваться из горла. Чумной Доктор не падает, вместо этого выпрямляется и ведет плечами, резко приказывает наемникам, двинувшимся было вперед, остановиться. Кто-то уже вновь успел обезоружить маньяка. Но как же?.. Я ведь почувствовала, как он вздрогнул! Его не задело? — Хорошо, — звучит измененный голос. Птица оборачивается и вскидывает руку. Я пытаюсь подняться, чтобы остановить его, запинаюсь об свою же ногу и падаю на колени. Получается только схватить его за полу плаща, и потом огонь вырывается из смертельной перчатки, подписывая свой приговор. Я зажимаю уши, чтобы не слышать этого жуткого вопля, треска пламени и дерева, но все зря. Кто-то опускается рядом и обнимает меня, прижимает голову к груди, чтобы не дать еще и увидеть. Олег. Не сразу понимаю, что он разговаривает со мной, спрашивает, все ли в порядке, не задела ли пуля. Пуля! Я высвобождаюсь из его рук, вскакиваю на ноги и тут же чуть не впечатываюсь носом в черную броню, истерично шарю по ней руками. Точно, он же спиной стоял. — Успокойся, — говорит Птица, сдергивая маску. Он опускает воротник и ловит меня при попытке обойти его. — Успокойся, мышка. — Он попал в тебя? — спрашиваю, глядя на него расширенными от страха глазами. — Я почувствовала, как ты дернулся, а потом… Он попал? — Костюм защищен, Ася, — говорит Олег, встав рядом. — Все равно что бронежилет, Серый говорил об улучшениях. Но должно быть чертовски больно. Отстегни плащ, я гляну. Птица отрывает от себя мои руки и поворачивается спиной. Волков осматривает его спину и удовлетворенно кивает. В свете фар джипа я замечаю маленький след. Нагнувшись, поднимаю плащ, на нем тоже такой есть. Прижимая к себе ткань, поворачиваю голову в сторону, где был Верховенский. В ноздри будто только сейчас бьет волна запахов, вид обугленного тела только добавляет. Я отступаю на шаг и стараюсь не смотреть туда больше, кое-как подавляя тошноту. — Иди в машину, — произносит Птица, встав так, чтобы закрыть собой останки. Больше не спорю и плетусь к джипу, лезу на заднее сиденье. Пернатый присоединяется через минуту. Олег садится за руль и говорит, что ребята все устроят. Спрашивать, о чем он, нет необходимости. Только на кольцевой мы с ним очухиваемся и вспоминаем про то, что сумка с одеждой Птицы осталась в другой машине. Пернатый фыркает и приказывает ехать дальше. Стекла сзади тонированные, не увидят. А если остановят? Об этом он не сообщает, но у него точно есть план на такой случай, судя по ухмылке. Вот только ухмылка пропадает очень быстро. Я думаю о том, чтобы спросить, все ли в порядке, сильно ли болит спина, но решаю отложить это до дома. Перед Олегом он будет разыгрывать из себя черт знает что. Даже от помощи его отказывается, когда мы уже поднимаемся наверх в лифте. Волков крепко сжимает челюсти и выходит на своем этаже. Я нажимаю на кнопку, чтобы закрыть за ним двери. Птица стоит поодаль и на меня не смотрит. Наверно, готовит лекцию о безрассудстве. В принципе, заслуженно, но я все равно сокращаю расстояние между нами и беру его за руку. Он не противится, сжимает мои пальцы. Оказавшись в офисе, сразу бегу за аптечкой и уже с ней возвращаюсь. Птица, усевшись на диван, как раз расстегивает крепления перчатки. Рядом лежит пояс с колбами. — Давай я, — говорю, присев рядом, и хвалю себя за недрожащий голос. Пернатый отодвигает пояс подальше, протягивает мне руку, поморщившись. Закусив губу, уже привычными движениями избавляю его сначала от одной перчатки, а потом и от второй. С нагрудной броней хуже, я постоянно боюсь сделать больно, поэтому действую медленно. Птица не торопит, запрокинув голову, буравит взглядом потолок. От водолазки его избавить вдвойне сложнее, потому что ему явно больно поднимать руки. Я припоминаю, как раздевала Лешу, когда тот повредил ключицу в восемь лет, и пытаюсь повторить. — Повернись, — прошу я, закончив. Удивительно, но слушается Птица беспрекословно, садится ко мне спиной. Я как раз перетаскиваю аптечку на диван поближе и вместо того, чтобы поставить аккуратно, роняю ее туда, звякнув содержимым. Кровоподтек выглядит ужасно, настолько ужасно, что вызывает желание броситься звонить в «Скорую». Я этого не делаю, только зову Марго и прошу дать мне инструкции. Лучше бы, конечно, его осмотрел врач, но Птица не согласится. На всякий случай спрашиваю и получаю отказ. Ладно. Открываю аптечку и принимаюсь за дело. — У тебя дрожат пальцы, мышка, — тихо замечает Птица. — Ну знаешь, — бормочу я, не отвлекаясь. — Не каждый день в любовь всей твоей жизни попадает пуля. — Вот как. Только из-за этого? — Ты хочешь добавить мне еще поводов? Видимо, нет, потому что не отвечает. Постепенно я успокаиваюсь немного и занимаюсь обработкой уверенней. Надо будет купить у Тири заживляющий бальзам, которым она как-то смазывала мои царапины. Или для кровоподтеков другой нужен? Спрошу утром. Пока же закрепляю повязку. Боже, а вдруг трещина в ребрах? Вдруг что похуже? Нет, на рентген ему все-таки придется пойти! Не Птице, так Сереже, не отвертятся. — Готово, — сообщаю и закидываю все в аптечку прямо так, в беспорядке. Завтра поправлю. — Как тебе? Не сильно туго? Дышать легко? Не колет при вдохе? — Не шуми, — морщится Птица, повернувшись ко мне. — Это очень важные вопросы! — Мышка, — раздосадованно шепчет он. — Хватит. Теперь, когда делать больше ничего не нужно, я не могу найти для рук иного занятия и впиваюсь пальцами в дырку на джинсах, ковыряю ее, наблюдая, как под ногтями дальше расходится поврежденная ткань. Вспоминаю о том, что хотя бы Верховенский точно больше никого не убьет за «неправильный» взгляд или его отсутствие. Жаль, что у Грома так и останется очередной висяк. Птица отвлекает от мыслей, протягивая руку. Я вкладываю в нее свою и подсаживаюсь ближе. Он наконец-то смотрит в глаза, и такой взгляд мне не нравится. Странный, непривычный. Будто он опасается чего-то. Совсем не хочется, чтобы он так на меня смотрел. Я встаю на колени и целую его, глажу по волосам, растрепанным после маски, и больше не хочу думать об ужасах прошедшего дня. Он со мной, они оба в порядке, и это главное, потому что я люблю их так сильно, что уже не смогу пережить потерю. Отстранившись, ловлю изучающий взгляд. — Этого не должно было произойти, — говорит Птица. — Ты не должна была видеть. — О чем ты? — настороженно уточняю я. — О Верховенском… — Да и черт с ним, — прерываю его и осторожно обнимаю. — Урод заслужил свой котел в аду, поверь мне. — Ты не должна была видеть, — повторяет он. — Я и не видела почти ничего. — Мы же договаривались не врать друг другу, душа моя, — выдыхает пернатый, прижимая меня к себе. — Я чуть-чуть, ладно? Он не отвечает, только кивает и целует в шею, едва ощутимое прикосновение, как дуновение ветра. Улыбнувшись, продолжаю обнимать Птицу. Когда-то я даже представить себе не могла, что буду держать его вот так в своих руках, именно его, чувствовать нежные, но в то же время хаотичные прикосновения. Эта близость всегда ощущается по-другому, совсем не так, как с Сережей. Птица будто еще не до конца поверил, как хорошо быть рядом с кем-то, и ему нужно больше, сильнее, ближе, чтобы убедиться. Мои пальцы скользят по горячей коже, рисуют буквы. Я не ожидаю, что он поймет их, мы так только с Сережей играли, поэтому для меня становится удивительным тихий ответ: — И я сдаюсь тебе, сердце мое.