Вместе

Разглядывая серое небо через панораму офиса, я прижимаю телефон к уху и внимательно слушаю то, что говорит Юлия Пчелкина. В начале беседы у меня никак не получалось сложить два и два, но теперь вполне могу увидеть всю картину целиком, и она не очень радужная. Под стать осеннему пейзажу за окном. Если девушка права, то попытки навредить Сережиному детскому дому и отравление реки — дело рук одной фирмы. Точнее, одного человека, стоящего во главе. — Чем мы так насолили этой Кристине-то? — спрашиваю я, присаживаясь на спинку дивана. — Как ты сказала? Логунова? — Чумной Доктор всему городу насолил, Ася, — многозначительно напоминает Пчелкина. — Не понимаю, о чем ты. — Конечно. Так вот, вряд ли отравление реки связано с Разумовским. Скорее, это просто совпадение, но вот за атаками на «Радугу» стоит именно она. Точнее, ее фонд, который по счастливой случайности связан с ее же фармацевтической компанией. — «Мнемозина», — повторяю я услышанное ранее название. — Ты уверена? Сережа не нашел ничего такого на них. — Уверена почти на девяносто девять процентов, — заявляет Юлия. — Возможно, стоит обыскать особняк Логуновой? Через несколько дней состоится благотворительный прием, на котором она будет почетным гостем. Я зову на помощь Марго, потому что запомнить все мероприятия, на которые приглашают Разумовского со спутницей, невозможно. Правда, последние билетики приходят для Сергея Разумовского и его невесты. Ангелина ликует и довольно потирает руки, материала для работы у нее теперь навалом. Там и ролики со своеобразным объявлением о помолвке, и те, на которых заснято, как я заступаюсь за Сережу, отгораживая его от Стрелкова, и те, что показывают нас вместе. Плюсом идут множество внезапно образовавшихся слухов вокруг самой помолвки и много чего еще. Порой мне кажется, что Ангелина купается во всем этом, как Скрудж Макдак в золоте. — Мы приглашены, — сообщаю после ответа ИИ. — Удачно. Пока будет идти прием, кто-то вполне может захотеть обшарить особняк этой дамочки. — Какой кошмар, — возмущенно отзывается Пчелкина. — Ну и нравы у современных бандитов. — Никакого почтения к личной жизни, — соглашаюсь я. — Встретимся на приеме, — говорит девушка уже серьезно. Что ж, по крайней мере теперь мы временно дружим против третьего лица в нашем многоугольнике. Объединять усилия с Пчелкиной мне совсем не хочется, потому что для Сережи она может быть опаснее, чем майор Гром. В ее руках информация, и Юлия знает, как пользоваться этим оружием. Давать ушлой журналистке лишние патроны опасно, придется следить буквально за каждым словом. Кинув мобильник на диван, неспешно иду в спальню, осторожно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Сережа сидит на кровати и, морщась, держится за повязку на ребрах. Сейчас боль должна быть не такая сильная, как в начале, потому что Птица предусмотрительно занимал тело еще пару дней, но вот такое выражение лица расползается трещинами по моей собственной грудной клетке. Я захожу в спальню, намеренно громко стукнув ногтями по ручке двери. Разумовский поднимает голову и улыбается, пытается сесть прямее, но быстро сдается. — Доброе утро, — говорю я, садясь рядом с ним. Заключив его лицо в ладони, нежно целую и добавляю: — С днем рождения, солнышко. — Спасибо, — шепчет он, улыбается еще шире и тут же прячется за волосами, будто стесняется собственной радости. Я максимально бережно обнимаю его, давая возможность немного освоиться и расслабиться, чем Сережа тут же пользуется, ткнувшись носом мне в шею. Да, обычно люди не так реагируют на поздравления от своих близких, но чего-то подобного я и ждала от Разумовского. Предполагала, что эти, казалось бы, простые слова вызовут у него внутри бурю. Олег рассказывал о том, что раньше Сережа на них просто кивал и спешил уйти от темы, отмахиваясь от своего маленького праздника, словно он ничего не значит. У Марго же я выяснила еще одну деталь. Все поздравления, теперь сваливающиеся на его почту и аккаунты сотнями, она фильтрует очень тщательно. Капитально тщательно, до адресата они даже не доходят. ИИ отправляет шаблонные ответы, а присланные подарки распределяет на благотворительность. Исключением являются только сотрудники компании, им Сережа отвечает лично, хоть и тоже по шаблону. В общем, день рождения его напрягает, если коротко. Олег предполагает, что это пережитки детства и полная уверенность в неискренности тех, кто пытается его поздравить. — Я хотела начать с воздущных шариков и завтрака в постель, — признаюсь, расправляя спутанные после сна рыжие волосы. — Но решила поменять планы в свете последних дней и в первую очередь предложить душ и перевязку. — Согласен, — глухо бормочет он. — Наверно, можно уже без фиксации обойтись. — Думаю, ты прав. Только все равно нужно хотя бы мазь нанести. Сережа. Разумовский что-то неразборчиво мычит в знак того, что внимательно слушает. — Если ты не хочешь акцентировать внимание на этом дне и провести его как обычно, то просто скажи, ладно? Я кину в тебя подарком и закроем тему. Он молчит некоторое время, а затем негромко признается: — Я не знаю. Это всегда был просто день и… Мне неуютно. Немного, — совсем уж тихо добавляет Сережа, а потом вдруг резко отстраняется и, не глядя в глаза, спешно продолжает: — Но это совсем не значит, что я не ценю твои поздравления и все остальное, я не имел в виду, что… Эффективно заставить Разумовского замолчать можно только одним способом, который НЕ включает в себя безотказное «лопатой по затылку». Я целую его до того, как он начнет извиняться, а Сережа точно собирался. Он уже не повторяет опостылевшее «прости» через каждую фразу, как раньше, но все равно иногда проскальзывает. Сейчас же мой взъерошенный гений затихает и не продолжает говорить даже тогда, когда я отодвигаюсь. — Солнышко, успокойся, — мягко прошу, чмокнув его в нос. — Я поняла, что ты имел в виду, и точно не собираюсь закатывать скандал или огромную вечеринку у бассейна. — Я не умею плавать, — быстро вставляет Разумовский, передернувшись. — И бассейн мы не построили, ага. Я просто хочу предложить небольшой праздник в кругу семьи, что скажешь? Если нет, то нет. — Семьи? — завороженно повторяет он, наконец подняв на меня взгляд. — Семьи, — киваю, поглаживая его по щекам. — Которая тебя любит. И даже за уши тягать не будет, честно. — Хорошо, — улыбается Разумовский и снова тянется за объятиями, чтобы спрятать покрасневшие щеки. — Тогда топай в душ. Сначала медицина, потом все остальное. Я помогаю Сереже размотать бинт и отправляю его в ванную, а сама лезу в свой шкаф, где в дальнем уголке ждет своего часа непрозрачный черный пакет. Застелив кровать, пристраиваю его на покрывале. Со стороны выглядит так, будто внутри бомба. Птица бы точно оценил. Я и для него подарок приготовила, но выглядит он чуть менее угрожающе. Впрочем, ничего взрывоопасного внутри пакета нет, хоть Сережа и застывает на пороге, разглядывая его с подозрением. Нервным движением одернув синюю футболку, он подходит к кровати. Я вытаскиваю на свет прямоугольную коробку, обернутую в пеструю праздничную упаковку, и протягиваю ему. — С днем рождения! — уже более торжественно говорю, широко улыбаясь. Сережа растерянно принимает у меня из рук коробку и переводит растерянный взгляд с нее на меня. — Это мне? — все-таки уточняет он, присев на кровать. — Подарок, — на всякий случай поясняю и опускаюсь рядом. — В день рождения дарят подарки, помнишь? Я решила не ждать вечера, если ты не против. Разумовский медленно кивает и уже более пристально разглядывает коробку. У меня все внутри зудит от желания поторопить его, хочется, чтобы он поскорее заглянул под крышку и увидел, что там. Вдруг не понравится? Что, если я ошиблась, и то воспоминание совсем не стоило того, чтобы его воспроизводить? Блин. Чем дольше Сережа смотрит на коробку, тем сильнее тревога грызет мои внутренности. Еще вчера мне казалось, что подарок идеален для него, а сейчас разрывает от желания все переиграть по-быстрому. Он все-таки открывает крышку и откладывает ее в сторону. Удивленно застывает, кажется, даже не дышит. Закусив губу, смотрю, как дрожащие пальцы застывают над фиолетовой тканью, не решаясь коснуться. Я специально сложила вещь так, чтобы сразу бросался в глаза рисунок, да и вообще стало понятно, что это. — У меня был такой, — шепчет Сережа. — Давно. — Знаю. Олег фотку показывал как-то раз, сказал еще, что тебе он очень нравился. — Да, очень, — по-прежнему тихо подтверждает Разумовский. — Я заказала такой же, решила, что… Мне это показалось хорошей идеей. Вроде бы сделали точно, как я срисовала с фото. Или… Нет? Сереж? Он откладывает коробку в сторону, так и не прикоснувшись к фиолетовому свитеру, на груди у которого изображены три совы. Кажется, мое сердце падает в пятки вместе со всеми остальными внутренностями, сверху их придавливает осознание полного провала. Бросив быстрый взгляд на подарок, я собираюсь просить Сережу забыть о нем и дать мне шанс придумать другой. Разумовский эти планы рушит, заключая меня в объятия, судорожные и цепкие. Движение настолько резкое, что он сам от него вздрагивает, и я стараюсь лишний раз не шевелиться, так и замираю. Только руки на плечи кладу. — Солнышко? — зову на пробу, но ответа не получаю, только чувствую, как он головой качает. — Родной, я обидела тебя? — Нет, — тут же выдыхает Сережа, прижав к себе теснее при попытке отодвинуться. — Я просто… Я так благодарен тебе за все это. — За свитер? — уточняю, окончательно растерявшись. — И за него тоже, — хрипло смеется он и едва слышно повторяет: — Спасибо. Так. Отогнав от себя противный липкий ужас по поводу неудачи с подарком, начинаю соображать. Успешно, должна заметить. Я окончательно расслабляюсь и обнимаю Сережу теперь уже нормально, хоть и все еще осторожно, а внутри вместо страха зреет что-то, очень напоминающее грусть. Боже, просто обычный свитер, такая мелочь, а человек не может осознать, что кто-то эту мелочь запомнил для него, что кто-то вообще продолжает для него что-то делать искренне. — Правда нравится? — с улыбкой спрашиваю, отодвинувшись. Сережа кивает и поворачивает голову в сторону коробки. — Правда. Можно надеть? — Ну, я, конечно, рассчитывала, что мы повесим его на стенку и будем любоваться, но думаю, на тебе будет смотреться лучше. Разумовский улыбается и тянется за поцелуем, в чем я ему, конечно, не отказываю. Особенно сейчас, когда он выглядит таким счастливым и не старается это спрятать. Перед тем, как переодеться, мы консультируемся с Марго по поводу его спины, и она сообщает, что травма заживает согласно общеизвестным нормам. Значит, можно обойтись без надоевшей мази, от которой отмываться потом замучаешься. Я стягиваю с Сережи футболку и подвигаю к нему коробку, с замиранием сердца, вернувшегося из пяток, смотрю, как он надевает свитер. Не удержавшись, расправляю волосы, которые после соприкосновения с тканью слегка топорщатся. — Пойдем, — говорю я и, взяв его за руку, отвожу к зеркалу. — Ну как? Размер нормальный? Рисунок похож? Не колется? Не… Для того, чтобы заткнуть меня, подходит все тот же способ, и Сережа им пользуется, решительно накрывая мои губы своими. Я никогда не понимала, как у него так получается целовать, что хочется сдаться ему с первой же секунды, не выдержав этой напористой нежности. И точно так же в голове не укладывается, как в нем помещается столько неуверенности рядом с внутренней силой и упорством. Дело тут даже не в раздвоении личности, Птица вообще отдельная тема. Весь Сережа сам по себе состоит из противоречий и эмоций. — Спасибо, — вновь повторяет он, касаясь губами моего лба. — С днем рождения, солнце мое, — говорю я, улыбнувшись. — У меня есть еще парочка идей, как провести этот чудесный день, если ты не против. — Чудесный, — с сомнением бормочет Сережа, глянув в сторону окна на серое небо. — Если верить прогнозу погоды, то это ненадолго, — сообщаю, очень надеясь, что на сей раз синоптики не ошиблись. — Так что? Согласен? — Конечно, — тут же отзывается он. — На все, что ты предложишь.

***

Первым делом я веду Разумовского в офис, где его все-таки настигают воздушные шарики, усыпающие пол и привязанные к его рабочему столу. Нет, ну какой день рождения без шаров? Необходимая атрибутика. Я старалась не переборщить, но все равно сейчас опасаюсь, что заказала слишком много. Глянув на Сережино лицо, тут же успокаиваюсь, потому что детский восторг в его глазах говорит о том, что все хорошо. Облегченно выдохнув, оставляю Разумовского, чтобы он быстренько раздал указания сотрудникам и Марго, поскольку я забираю его сегодня на весь день, а сама отправляюсь перетаскивать в машину все, что мне понадобится. После жду его на подземной парковке, попутно переписываясь с Олегом по поводу праздничного ужина. Как выясняется позже, синоптики не соврали, и пока мы собирались и выезжали на улицу, в небе начали появляться просветы. Уже на середине пути от непроницаемого серого заслона остались только редкие пятна, из-за чего я мысленно благодарю судьбу. Дождь бы точно все испортил. У меня, конечно, предусмотрен план «Б» и на этот случай, но план «А» нравится больше. — Где мы? — растерянно спрашивает Сережа, когда я останавливаю машину возле неприметного кирпичного здания, которое снаружи похоже на сборник обычных крошечных офисов. — Увидишь, — обещаю и выхожу из салона. Разумовский послушно следует за мной и даже не сильно спорит, когда возле входной двери я прошу закрыть глаза. Только бормочет о том, что не хотел бы убиться именно в тот день, когда и родился. Ласково потрепав его по щеке, заверяю, что буду беречь любимое тело как зеницу око. Сережа смеется, залившись очаровательным румянцем, и все-таки делает, как сказано. Я открываю дверь и, крепко держа свое чудо за руку, завожу его внутрь. В холле нас уже встречает администратор Иван, безмолвно мне кивает и показывает большие пальцы. С ним мы еще вчера все дополнительно обговорили, поэтому он не издает ни звука. Я медленно веду Разумовского к лестнице, жалея, что залы на первом этаже для моей задумки не подошли. — Тут ступенька, — предупреждаю, остановив его. — Много ступенек. — Я надоел тебе настолько сильно? — тихо спрашивает Сережа, улыбнувшись. — Ага. Как разврат нимфоману. Давай аккуратно, вот так. Молодец. И еще примерно двадцать раз так же. Разумовский обреченно вздыхает и, следуя моим инструкциям, медленно поднимается. После благополучно пройденной лестницы мы направляемся в узкий коридор, где я открываю художественно ободранную дверь, вторую слева. В небольшой светлой галерее никого нет, только мы двое. Еще раз осмотрев плоды своих трудов, я отпускаю Сережины руки и отхожу на шаг. Собравшись с духом, говорю: — Можешь смотреть. Не знаю, что именно он ожидал увидеть, но явно не то, что теперь изумленно разглядывает. Синие глаза скользят от одной фоторамки на стене к другой. Я топчусь на месте, переступаю с ноги на ногу и жутко нервничаю. Вот всегда в самый последний момент мне начинает казаться, что с подарком или сюрпризом не угадала и только праздник человеку испортила. — Ты… — начинает было Сережа, но не продолжает. Поворачивается и смотрит на фотографию, которая висит возле двери. Синие глаза, по-моему, становятся еще шире. Я тоже разглядываю снимок, немного смазанный, первый совместный, сделанный именно нами, а не журналистами. Это было в тот вечер, когда мы поцеловались в моей машине. Я-то думала тогда, что во второй раз, а оказалось, что нет. После мы отправились в кафе, где столики друг от друга отделяют высокие перегородки, практически образуя кабинки. — Ась, — шепчет Разумовский. — Я не весь фотоальбом из облака распечатала, если ты об этом, — сообщаю, подходя к нему. — Самые удачные. Вообще, они все удачные там, но не каждый из них годится для печати. Облизнув пересохшие губы, беру его руку обеими своими. — Это наша персональная галерея, — говорю я, улыбнувшись. — Только для тебя и меня, никто другой сюда не зайдет еще две недели. Знаю, что ты не очень любишь фотографироваться, но я убеждена, что очень зря. Сережа отрывает взгляд от снимков и смотрит на меня, бледный и все еще ошарашенный. Поднеся его подрагивающую руку к губам, целую костяшки пальцев и продолжаю: — Потому что такая выдающаяся личность, как Сергей Разумовский, совершенно точно достойна персональной фотовыставки. Как минимум. И-и-и, надеюсь, ты не будешь сильно против того, что я позаимствовала кое-какие фотки у Олега и из интернета. Для полноты картины. Он заторможенно кивает, затем качает головой, потом, спохватившись, произносит: — Конечно, не буду. Я… Сережа делает глубокий вдох и закрывает глаза. Насторожившись, отпускаю его руку и беру за плечи, спрашиваю: — Тебе плохо? Давай уйдем, если хочешь. Сережа? — Все хорошо, — говорит он и наклоняется, жмется лбом к моему, шепчет: — Я просто… Это все невероятно и ты сама невероятная, и я до конца не могу поверить, что тебе так нравится смотреть на… на меня. Нахмурившись, убираю волосы с его лица. — Шутишь? Я обожаю смотреть на тебя. Ты мое любимое солнце, самый красивый и желанный мужчина в моей жизни, Сережа. Я люблю в тебе каждую деталь, каждую мелочь. Особенно вот эту родинку. Улыбнувшись, целую его в щеку. Пальцем провожу от ключицы вниз и останавливаюсь прямо над поясом джинсов, который сейчас скрыт фиолетовым свитером с совами. — И вот эту тоже, — доверительно сообщаю в покрасневшее ухо. Сережа смеется и уже полноценно обнимает меня, целует и в перерывах шепчет, как сильно любит. И хоть мое сердце все еще колотится, будто бешеное, я вновь отпускаю тот первичный страх, что все испортила, и с ликованием ловлю его губы, останавливая поток признаний. А потом предлагаю пройтись вдоль стен галереи и рассказываю ему про каждый снимок, особенно про те, что были сделаны украдкой. О совместных фотографиях Сережа и так все помнит, кажется, иногда даже побольше, чем я. — Почему две недели? — спрашивает Разумовский, зависнув напротив фотки, сделанной прямо в кровати. Нет, эта не эротическая, утренняя и сонная, зато совместная. Сережа уже проснулся тогда и не запечатлеть тот момент я не могла, слишком уж очаровательно он выглядел, уткнувшись мне в плечо. — Потому что я рассчитываю добавить сюда еще парочку, — отвечаю, по очереди указывая на пустые участки стен. — Как минимум после сегодняшнего дня. Что скажешь? Потом, само собой, все экспонаты поедут к нам домой. — Давай, — соглашается Сережа, прижимая меня к себе. Я обнимаю его и пытаюсь уловить хоть какое-то изменение в движениях или жестах. Тщетно. Птица еще вчера заявил, что не имеет ни малейшего желания связываться со всей этой возней, когда я только попыталась завести разговор про день рождения. Видимо, он либо спит сейчас, либо верен своему слову. Наблюдая за Сережей весь день, склоняюсь ко первому варианту, потому что в обычное время он на присутствие пернатого реагирует в любой обстановке. Взглядом, жестом, пожатием плеч в пустоту. Сегодня ничего такого. После галереи у меня по списку идет небольшой тихий парк с видом на реку. Не на ту, отравленную. С ней я позже буду разбираться. Достав из багажника спортивную сумку и еще одну, побольше, рассказываю, что нашла отличное место и сейчас мы направимся туда на пикник. Разумовский настороженно осматривается. Добавляю, что вряд ли там будет много людей, парк не сильно популярен в будние дни. Особенно выбранный мною пятачок, где теперь временно стоят амулеты Тири, которые «отводят взгляд». Про последнее не говорю, зато напоминаю, что охрана все еще присматривает за нами, поэтому в графе «Безопасность» можно поставить галочку. Про пистолет, шокер и нож в особом отделе спортивной сумки я тоже не говорю. Незачем нервировать и без того нервного человека, передоз случится. Место действительно хорошее. Вокруг деревья в осенних красках, впереди видно реку, мягкая темно-зеленая трава, на которую мы расстилаем плед, еще сохраняет летний вид. Красота. Я оглядываюсь на остатки маленького деревянного заборчика неподалеку, который когда-то не подпускал людей к воде, и думаю о том, что нужно будет забежать сюда еще раз, чтобы нарисовать местный пейзаж. — Видишь, с погодой повезло, — замечаю, посмотрев вверх, где сквозь пожелтевшую листву видно синее небо, и проглядывают пока еще теплые солнечные лучи. — Зная тебя, я бы не удивился, что ты и это продумала, — улыбается Сережа, неловко присаживаясь на плед. — Ну, Тири говорила, что у нее есть знакомый шаман, но он бы не успел приехать. — Я до сих пор не всегда понимаю, шутишь ты или нет, — бормочет Разумовский, заглядывая в сумку-холодильник. — Изюминка, — важно заявляю и достаю оттуда бутылку вина.

***

В башню мы возвращаемся уже к вечеру, абсолютно довольные жизнью. Я предложила отправиться домой только после сообщения от Волкова о том, что у него все готово. Стыдно признаваться, но я на какое-то время даже умудрилась забыть про ужин. Слишком уж хорошо было сидеть у Сережи на коленях, перебирать рыжие пряди, целовать его и вместе обсуждать планы на будущее, которое у нас обязательно будет. Бутылка вина сыграла отведенную ей роль, и Разумовский уже на втором бокале перестал дергаться от каждого шороха, не стеснялся открыто улыбаться и смеяться, несмотря на то, что вокруг улица. И даже не стал возражать и краснеть после моих слов о том, что я душу готова продать за вот эту вот его улыбку, только притянул к себе, вовлекая в долгий, сводящий с ума, поцелуй. Мой маленький лайфхак с вином подействовал и в башне, когда я привела Разумовского на кухню, где уже собрались люди, присутствие которых не разрушает для Сережи домашний комфорт и спокойствие. Впрочем, о последнем говорить не приходится, когда рядом мой младший брат, потому что «счастья-здоровья» он желает громко и с размахом, приобнимая смеющегося гения за плечи. Мне приходится дернуть неугомонного Лешу за капюшон толстовки, чтобы оставил человека в покое и дал другим возможность его поздравить. Пока Сережа кивает в ответ на слова Шуры, я присматриваюсь к своему молодому человеку, но так и не нахожу никаких признаков того, что он сейчас не один в своей голове. Окончательно убеждаюсь, что Птица спит, когда Олег обнимает Разумовского, и тот даже не дергается от недовольных комментариев двойника. Значит, действительно решил не появляться. Спрашивать об этом Разумовского сейчас точно будет неуместно — Ну, — холодно говорит Полина, осматривая Сережу с ног до головы. — Пожалуй, ты не худший зять из всех возможных. Я так и застываю, познав всю полноту фразы «челюсть отвалилась». Да это же равносильно признанию в любви! Будь здесь Андрей, он бы лопнул от злости! Разумовский кивает и неуверенно бормочет: — Спасибо? — Ладно уж, — тяжело вздыхает сестра и шагает вперед. — Иди сюда. Глядя на то, как она обнимает Сережу, замершего то ли от шока, то ли от ужаса, я незаметно щипаю себя за руку. Да нет, вроде не чудится. Вино точно не было настолько крепким. Или они тут все уже успели нормально так накатить, пока мы гуляли? Я опять впиваюсь ногтями в кожу. Все еще не глюк. Разумовский опасливо кладет ладони Полине на спину и слушает, что она ему говорит. Никто из нас слов разобрать не смог бы, слишком тихо, но по чуть заметной Сережиной улыбке понимаю, что ничего плохого не происходит. — Предлагаю тост за именинника! — радостно выкрикивает Леша, силясь открыть бутылку шампанского. — Тебя дядь Вася покусал? — скептически интересуюсь и отбираю у него это оружие массового поражения, пока нам не пришлось менять потолок. — Зануда, — показывает язык брат. — Серег, не женись на ней, она скучная. — Из окна выкину, — ласково предупреждаю Лешу и отдаю бутылку Волкову. Ближе к десерту появляется и Тири с цитатой Малефисенты и усмешкой на ярко-красных губах. Я сую ей бокал с шампанским и предлагаю не выделываться, напоминая, что приглашения ей отсылала дважды, по почте и в мессенджере. Ведьма смеется и вручает Разумовскому небольшую коробку. — Не укусит, рыжик, не переживай, — обещает она, заметив каким взглядом мы с ним смотрим на подарок. — Там просто бальзам для твоей спины. Стоит только мне облегченно выдохнуть, как Тири громким шепотом добавляет: — Наверно. Я, конечно, понимаю, что она просто шутит… Шутит ведь? Надеюсь. Коробку мы не вскрываем при гостях, оставляем ее рядом с другими подарками. На всякий случай, пожарный и не очень. Кстати, об огне. В течение всего вечера я еще несколько раз приглядываюсь повнимательнее к окончательно расслабившемуся, немного опьяневшему Сереже, но все по-прежнему. Разумовский выглядит волне довольным жизнью, стеснение и робость под натиском легкого зеленого змия его покидают ровно до момента, когда приходит пора задувать свечи на торте. Сережа, растерявшись, смотрит на меня. Поймав этот взгляд, становлюсь позади него, сидящего на стуле, и обнимаю, тихо-тихо прошептав: — Что-то не так? Разумовский едва заметно качает головой, касается моей руки и сжимает, будто хочет убедиться, что все по-настоящему, а не внезапная жестокая галлюцинация догнала. — Давай, — подбадриваю, поцеловав его в щеку. — Загадывай желание. Если это голова Рубинштейна на вилах, я не буду тебя упрекать. Сережа чуть поворачивается, чтобы столкнуться со мной краешком губ и закрывает глаза, а через несколько секунд задувает свечи. Пока Олег режет торт, ловлю момент, чтобы еще раз поцеловать Разумовского и сказать: — Я люблю тебя. — И я тебя, — отвечает он, улыбнувшись. Уже почти в полночь я незаметно утягиваю зевающего Сережу в коридор, а потом и в спальню. Едва закрыв дверь, тут же оказываюсь в его руках, обнимающих сначала вполне невинно. Поправив рыжие волосы, лезущие в глаза, замечаю: — Подумала, что ты устал. Он перемещает ладонь мне на бедро и качает головой: — Я соскучился. — А у меня под этим платьем почти ничего нет, — сообщаю я, скользнув руками ему под свитер. — Представлешь, как удачно? — Очень, — соглашается Сережа и подталкивает в сторону кровати.

***

Я просыпаюсь внезапно и поначалу не могу понять, что вырвало меня в реальность. Взгляд в темноте цепляется за фигуру у окна, и я вздрагиваю. В темноте? — Спи, — тихо говорит Птица, не поворачиваясь. — Еще даже не рассвело. Глянув на часы, бормочу: — Еще бы. Погипнотизировав голую спину несколько секунд, сажусь, а потом и встаю. Беру с кровати одеяло и шлепаю босыми ногами к окну. Птица чуть заметно дергается, когда ткань накрывает плечи. Я обхожу его и обвиваю руками торс, прижимаюсь щекой к спокойно вздымающейся груди. — Тебя весь день не было, — говорю я, когда он запахивает одеяло за моей спиной. — Отдыхал. — Птиц, — зову, поднимая голову, чтобы посмотреть на него. Он поддевает пальцем мой подбородок, скользит по линии челюсти. — Можно, я и тебя с днем рождения поздравлю? — Мышка, — хмыкает пернатый. — Направь свою энергию куда-нибудь еще. — Ладно, — вздыхаю я и, шагнув назад, возвращаюсь к кровати. Сев на нее, бросаю быстрый взгляд на выдвижной ящик тумбочки. Блин. Вот ведь непробиваемый. Птица, не ящик. Придется потом изобрести другой способ, чтобы все-таки отдать ему маленький подарок. — Что у тебя на уме? — спрашивает пернатый, застыв надо мной. — Сон, — коротко отвечаю я. Птица скидывает одеяло так, что оно приземляется мне на голову. Вот зараза. Я ворчу про наглых крылатых и стягиваю его на плечи, сердито смотрю на мужчину, что уже успел сесть на пол передо мной. На его губах играет мягкая ухмылка, а ладони ползут вверх по моим ногам и останавливаются на коленях. Закатив глаза, моментально сдаюсь и развожу их, чтобы он мог устроиться совсем близко. Вновь накидываю на него одеяло, только после этого позволяю уже своим рукам путешесвовать по гладкой прохладной коже. Не сооблазняя, а успокаивая. Уговаривая. — Действуй, душа моя, — шепчет Птица, обдав шею горячим дыханием. — Раз уж так хочется. — Точно? — на всякий случай уточняю, пытаясь рассмотреть в темноте выражение его лица. — Удиви меня, — насмешливо предлагает он. — Потом я буду удивлять тебя, раз уж ты весь день тосковала без моего присутствия. Пропустив откровенный намек мимо ушей, я высвобождаю одну руку из-под одеяла и лезу в ящик тумбочки. Маленькая деревянная коробочка сразу же попадает под пальцы, и я вытаскиваю ее наружу. — Это тебе, — с улыбкой сообщаю, вручив ему подарок. — С днем рождения, любимый. — Марго, вечерний свет, — приказывает Птица и открывает коробку. Сначала молчит, потом задумчиво смотрит на меня. — Кольцо? — Я знаю, что вся эта канитель с женитьбой тебе до лампочки, но… То кольцо было для Сережи, а это для тебя. Если захочешь, конечно. Пернатый достает платиновый ободок и кладет себе на ладонь, раглядывает внимательней. Гравировку с летящей птицей невозможно не заметить, как и надпись внутри. Я очень давно видела кольца с такими словами, еще до первого брака. Даже хотела тогда их взять, но Андрей сказал, что это глупости. Я подумала немного и решила, что он прав, но когда рисовала эскиз для себя и Сережи, вспомнила о надписи. На сей раз она не показлась мне глупой. Если сегодняшнее кольцо не полетит с крыши башни, то одинаковые слова будут на всех трех. — Где ты его нашла? — спрашивает Птица, зажав вещицу между двумя пальцами. — В голове. Оно тоже сделано по моему эскизу, на него я добавила ворона. Для тебя. Пернатый усмехается и вкладывает кольцо мне в руку. Я стараюсь не показать, насколько меня расстроил этот жест, но чувство в груди растет крайне паршивое. — Ну же, душа моя, — произносит Птица, не дождавшись ничего в ответ. — Что? — Действуй, — повторяет он, взяв за подбородок. — Разве не тебе полагается надевать его мне, хм? — Знаешь, — выдыхаю, зажмурившись. — В следующем году я просто окуну тебя лицом в торт. — Это еще что? — вмиг посуровевшим голосом интересуется он, смахнув с моей щеки соленую каплю. — Дай сюда, — совсем невежливо требую и сразу беру его за руку, надеваю на безымянный палец кольцо. — Вот так. И снимать не смей, оно с перчаткой нормально сидит, я проверила. Теперь пойдем есть торт. — Не пойдем, — мурлычет Птица, расплываясь в довольной ухмылке.