Вместе

Сережа злится на меня, как я и предполагала. Мы с Шурой сидим на диване и наблюдаем за его перемещениями по офису и размашистыми жестами, слушаем лекцию о безрассудности, понурив дурные головы. Когда Птица решает впервые с момента изменения рисунка воспользоваться печатью, у синеволосого наемника появляется шанс улизнуть, чем он и пользуется с моего одобрения. Я же стойко переношу оценивающий желтый взгляд напротив, а потом, как и ожидалось, удостаиваюсь довольной улыбки и восхищенных комментариев. Подобное злит Сережу еще больше, и он вступает в противостояние с самим собой, но хотя бы забывает про меня. — Tu le défends, — говорит призрак Джосет, садясь рядом. — De quoi se plaint-il? — Это было поспешное решение, — говорю я, вздохнув. — Non. Tu as bien fait, tu le sais. — Я была слишком зла. Нужно было оставить ее в том туалете и уйти. — Elle le méritait. — Сережа просто беспокоится. Он прав, все действительно могло закончиться очень плохо. — Je ne crois pas qu'il se rende compte combien ça semble stupide. — Почему глупо? Если бы хоть что-то пошло не так, то последствия были бы серьезными. Я скидываю домашние тапочки и забираюсь на диван с ногами. Промокшее и порванное платье валяется в корзине для белья и вряд ли подлежит починке. Остается только сказать Сереже спасибо за то, что сначала отправил меня под горячий душ и уже после этого начал отчитывать. Логуновой повезло меньше, она поехала в полицейский участок после моего звонка Грому со словами «Есть одно чистосердечное признание, брать будешь?». Повторить монолог майора не представляется возможным, ибо в русском языке просто не существует цензурных слов с такой же яркой окраской. Я беру со стола электронку и затягиваюсь, поздновато вспоминаю, что нахожусь в офисе и тут курить как-то не комильфо. — И ты позволишь ему запретить тебе? — удивленно спрашивает Джосет, наклонив голову. — Дело не в этом, — говорю, теперь уже просто вертя сигарету в руке. — Не важно. Нужно будет потом перезвонить Грому и спросить, как там дела с Логуновой. — Она может выйти сухой из воды, — замечает женщина. — Ну, де-факто, сухой она уже не выйдет. Что до остального… Думаю, Зирэ ее достаточно напугала. — Ась? — зовет Сережа, и голос у него какой-то странный. Я же только сейчас понимаю, что они уже некоторое время не ссорятся, а молчат. Отвернувшись от Джосет, смотрю на Разумовского. Он и Птица стоят с примерно одинаковым недоумением на лицах, скорее даже с настороженностью. — Что такое? — уточняю, потому что они больше ни слова не произносят. Сережа подходит и садится рядом, берет мои руки в свои, внимательно вглядывается в глаза. — Ася, с кем ты говоришь? — спрашивает он, осмотрев офис. Я с облегчением выдыхаю и успокаивающе глажу его пальцы. — С Джосет, — отвечаю, улыбнувшись. — Я же говорила тебе, что ее призрак стал являться ко мне. — Да, во сне, — осторожно замечает Разумовский. — Ну, теперь не только. Сережа оглядывается на Птицу, который уже успел обойти диван по кругу, будто выискивал жертву, и теперь стоит за его плечом. — Мышка, она настолько реальна, что ты говоришь с ней? — интересуется пернатый, сложив руки на груди. — И понимаешь? — поддерживает Сережа. — Ты ведь не знаешь французский. — Да это больше не проблема, — растерянно произношу я. — Вроде бы. Они снова переглядываются, что начинает уже порядком раздражать. Освободив руки, встаю и предлагаю: — Если есть, что сказать, то начинайте. — Ася, давай обратимся к Тири с этой проблемой, — произносит Сережа, тоже поднимаясь на ноги. — С какой проблемой? — Мы не уверены, что видеть нечто подобное и говорить с ним — нормально. К плечу прикасается эфемерная рука, гладит, и в этом жесте я ощущаю просто океан сочувствия. Повернув голову, вижу ее печальное лицо и зеленые глаза. — Это так нечестно, — вздыхает Джосет и печально улыбается, бросив взгляд на Разумовских. — Ты-то приняла его недуг, когда узнала. Я киваю, ведь она права. Мне действительно обидно из-за того, что они с Птицей так реагируют. Вроде бы обидно. Ладно еще, если б мы не знали о существовании ритуалов, призраков и прочего дерьма, но они серьезно еще удивляются чему-то после знакомства с Тири? И даже если опустить этот факт… Я же не потащила Сережу в психушку, как только узнала, что он болен. Пересидела недельку, осознала и приняла, потому что люблю его. Почему он-то не может мне ответить той же монетой? — Ася, — снова зовет Разумовский. — Не нужно никуда обращаться, — говорю, возвращая внимание к нему. — Со мной все нормально. Джосет привязана к книге, а значит, и ко мне до тех пор, пока я не найду подходящего владельца. — Ася, но это… — Паршиво это, душа моя, — произносит Птица и тянется, чтобы взять меня за руку. Я отхожу. Желтые глаза нехорошо прищуриваются. — Звони своей ведьме. — Он не понимает, — с сожалением говорит Джосет. — Но в отличие от него, я не стану осуждать, если ты выберешь его сторону. — Нет, не выберу, — жестко заявляю и обращаюсь уже к встревоженному Разумовскому. — Хватит, ладно? Это мое решение, и я его не изменю. Не раздувай из мухи слона, пожалуйста, и не забывай, что я тебя к докторам не тащила, когда узнала про болезнь. Сережа вздрагивает, в глазах отражается столько обиды и непонимания, что мне почти больно, но я твердо намерена стоять на своем. Развернувшись, иду к выходу из офиса, чтобы спуститься в студию. У лифта чувствую озноб, прошивший руку с печатью. Птица либо не захотел и дальше оставаться материальным, либо не может пока таковым быть на дальнем расстоянии. Мы не изучали новые возможности и усиленно делали вид, что на моей руке просто обычная татуировка. Я нажимаю кнопку лифта и только потом вспоминаю, что хотела еще и книгу Джосет прихватить. Последние дни я к ней почти не прикасалась, забросила свои исследования. — Не нужно, — советует ведьма. — Пусть гримуар отдохнет. Я соглашаюсь и захожу в лифт. Несчастный фолиант еще Рубинштейн заездил, надо дать вещице немного покоя. Выйдя на нужном этаже, оборачиваюсь и растерянно смотрю на закрывшиеся двери. Кажется, я нехило перегнула палку и очень обидела Сережу. Вот черт. — Разве он не сделал то же самое? — спрашивает Джосет, положив бледную руку мне на плечо. — Ты не виновата. Ты ведь так старалась, чтобы защитить его, а он ругал тебя. Отдохни. Поспи. — Усталость меня не оправдывает, — качаю головой и делаю шаг назад к лифту. — Нельзя было так с ними. — Если ты вернешься сейчас, то вы только поругаетесь. Ты слишком устала, Ася. Отдохни. — Наверно, ты права. Я все-таки направляюсь к двери в студию. Да, мне точно не следовало говорить тех слов. Я не отказываюсь от своей правоты, но нужно было выражаться более мягко. Видимо, предположение Джосет об усталости верное. Миновав мольберт, я иду сразу к дивану и ложусь, подтянув к себе плюшевую сову, кладу на нее голову, закрываю глаза. Все нормально, немного посплю и пойду извиняться. Мне снится все та же каменная пустошь, но на сей раз мы с Джосет не стоим у обрыва, а просто гуляем, пока я расспрашиваю ее про семью и прошлое. Странное место больше не пугает. *** Я просыпаюсь утром от голоса Марго, которая сообщает о встрече с майором Громом через полчаса. Застонав, натягиваю одеяло повыше и думаю о том, чтобы все к чертям отменить. Через пару секунд открываю глаза. Одеяло? Рассмотрев его, медленно сажусь. Этого совершенно точно не было здесь, когда я ложилась спать. Понятно. Я встаю и подхожу к мольберту, на край которого приклеена записка от Сережи, где чуть неровным почерком выведены извинения. Смяв листок, сую в карман и решительно направляюсь в ванную, а потом к лифту. Вчерашний день кажется каким-то размытым и очень странным, и сейчас самое время исправлять ошибки. Разумовского застаю в офисе посреди онлайн совещания. Неловко махнув рукой в знак приветствия, ловлю в ответ легкую улыбку и становлюсь возле стола так, чтобы меня не было видно камере ноутбука. Сережа возвращает взгляд в экран, внимательно слушает доклад сотрудника. Изредка поднимает на меня взгляд. Взяв со стола блок для записей, отрывает оттуда листок и пишет на нем: «5 минут». Я киваю и продолжаю стоять, не желая откладывать важное дело ни на секунду. Разумовский отводит руку в сторону, подальше от камеры и кладет на стол тыльной стороной ладони вниз. Намек ясен без слов, и я вкладываю в нее свою. — Доброе утро, — говорит Сережа сразу, как только отключается от совещания. С формулировкой могу поспорить, но мне не до этого. Можно уже не прятаться, поэтому подхожу ближе и обнимаю его, уткнувшись носом в плечо, произношу: — Прости меня. Я повела себя ужасно вчера и обидела вас. Не понимаю, как могла наговорить подобное. — Все хорошо, — ласково шепчет Сережа и двигает кресло так, чтобы я могла сесть к нему на колени, чем я тут же пользуюсь. — Ты просто устала. Я не стал тебя беспокоить ночью, решил, что ты можешь захотеть немного личного пространства. — Не хочу, — угрюмо сообщаю, прижимаясь к нему сильнее. — Совсем не хочу. Разумовский тихо смеется и обнимает меня крепче, я же пытаюсь сообразить, что за хренотень вчера со мной творилась. Возможно, после Грома все-таки стоило бы навестить Тири и задать ей пару вопросов. Вспомнив про майора, издаю страдальческий стон, напугав Разумовского своим хныканьем. Коротко напоминаю ему про встречу с Игорем. Я бы перенесла ее, но дело слишком важное, сегодня мы должны полностью обговорить маршрут и еще несколько деталей, касающихся предстоящей операции. — Пойти с тобой? — спрашивает Сережа и коротко целует меня в поджатые от недовольства губы. — Птица сцепится с Громом, как пить дать. — Это не важно. Если я тебе нужен, то что-нибудь придумаю. — Я справлюсь, родной. Лучше убеди меня, что для диверсии все готово. — Все готово, — говорит Сережа и морщится. — Мне этот совсем не нравится. — Но Рубинштейна нужно поймать, — добавляю я, и он соглашается. — Ты уже завтракал? Вот даже не сомневалась, что нет. Составишь мне компанию? Разумовский соглашается, и мы вместе идем на кухню. Пока он заправляет кофемашину, я, задумавшись, разглядываю содержимое холодильника. Краем глаза вижу знакомый силуэт. — Тебе лучше? — спрашивает Джосет. Коротко киваю и начинаю доставать продукты. Разговаривать с ней в присутствии Сережи нет ни малейшего желания. Незачем его нервировать еще больше. Ведьма, похоже, это понимает и на коммуникации не настаивает, довольно быстро пропадает. Я ставлю на плиту сковородку и решаю, что на ближайшие пару минут больше всего меня будет занимать, как разбить яйцо и не повредить желток. Ничего другого. Где-то на заднем плане в голове зреет непонятное беспокойство, чувство, что что-то идет не так, а мы пока просто не можем понять, что именно. Мне определенно стоит сегодня увидеться с Тири. — Давай лучше я, — говорит Сережа и мягко забирает у меня из руки нож, которым я собиралась порезать овощи. — Отдохни немного, ты все еще выглядишь уставшей. Растерянно киваю и собираюсь взяться за чай, но оказывается, что он его уже заварил. Сколько же я стояла над этими овощами? — Он прав насчет усталости, — произносит Джосет у меня за плечом, заставив дернуться от неожиданности. — Возможно, тебе стоит провести несколько дней вдали от всех. Идея интересная, но я тут же ее отметаю в сторону. У нас полно дел, после буду заниматься собой. Да и нет никакого желания так надолго оставлять Сережу и Птицу, они могут неправильно понять. Вот как разгребемся со всем этим, тогда и подумаю. — Ты не бережешь себя, — печально вздыхает Джосет. — Ася? Я перевожу взгляд с расплывчатого силуэта возле окна на Разумовского. Он преодолевает разделяющий нас шаг, бережно убирает волосы мне за уши, гладит по щекам. В синих глазах сквозит беспокойство. — Где Птица? — спрашиваю я, обнимая его за шею. — Мне бы хотелось извиниться и перед ним тоже. — Он отдыхает, — говорит Сережа. Поцеловав меня в лоб, добавляет: — И он все понимает, не волнуйся. — Возможно. Но мне нужно. — Я передам ему, что ты хочешь с ним поговорить. А пока… Сережа отстраняется, касается губами кончика носа и отходит, улыбнувшись. — Пока стоит сосредоточиться на завтраке. Я нехотя соглашаюсь и лезу в шкафчик за тарелками, ибо к сковороде Разумовский меня не подпускает, желая сделать все сам. Выставляя приборы на кухонный островок, вновь ловлю себя на непонятном беспокойстве, природу которого определить не могу. — Ты запланировала большое преступление, — замечает Джосет, остановившись рядом со мной. — Неудивительно, что ты нервничаешь. Пожалуй. Да, наверно, все дело в этом. До поимки Рубинштейна остается не так долго, но для осуществления этого плана нам придется нехило так нарушить закон. Удивительно, как мы все дружно согласились на это, но Рубинштейн — настоящая заноза в заднице, да еще постоянно ускользающая. Нужно покончить с ним раз и навсегда. Я отвлекаюсь от невеселых мыслей, когда Сережа аккуратно тянет меня за локоть. Улыбнувшись ему, занимаю свое место. Разумовский ставит передо мной тарелку и двигает ближе прозрачную чашку с чаем. Пробормотав благодарности, чуть ли не ныряю в крепкий сладкий напиток, решив оставить все самокопания на потом. Вот сделаем гадость, тогда и буду предаваться мукам совести. — Я вернусь сразу после встречи с Громом, — сообщаю, взявшись за вилку. — Может, сходим поужинать куда-нибудь? — Скажу Марго, чтобы она забронировала столик, — соглашается Сережа. — У тебя есть еще какие-нибудь планы на сегодня? Был один, но… — Ты можешь задать все вопросы мне, — говорит Джосет. — Не обязательно куда-то ездить. — Нет, планов никаких, — отвечаю, улыбнувшись. После завтрака приходится сразу идти собираться, потому что мы с Разумовским безбожно задержались, внаглую используя стол не по назначению. Вроде бы ничего не предвещало, однако я не удержалась. Ни о чем не жалея, топаю к лифту, напоследок чмокнув своего гения в уголок губ. Шура уже ждет меня на парковке, заявив, что он тоже в деле. Волков все равно занят разведкой, и нам явно пригодится еще один наемник, которому все равно дико скучно. Дабы не вгонять товарища в еще большее уныние, соглашаюсь. Созвонившись с Громом, уточняю все ли в силе и предлагаю захватить им какой-нибудь еды. Встреча назначена в моей старой квартире, а там шаром покати. Выслушав инструкции, где надо купить конкретную шаверму, я уточняю набор ингредиентов и вешаю трубку. — Мы что, в Яндекс Доставке работаем? — ворчит Шура, пристегиваясь. — Люди денно и нощно работают, задницу твою наемничью защищают от преступников, а тебе лень сделать лишний крюк? — Ха-ха, — кривится он. — Ваш майор мою задницу с удовольствием пропишет за решеткой, так что да, лень. — Сердца у тебя нет, — трагически резюмирую и завожу машину. Впрочем, у Грома с наличием упомянутого мышечного органа тоже некоторые проблемки, потому что «именно тот ларек» находится крайне не по пути, и мы намертво застреваем в пробке почти на час. — Авария впереди, — говорит Шура, залипая в приложении с картой. — Какой-то баран решил повернуть там, где поворачивают только бараны. — На то он и баран, — вздыхаю я. До ларька мы все-таки добираемся, правда, после пробки я прошу Марго построить нам путь без уже вписавшихся в кого-то баранов, что она и делает. Наемник ворчит о том, что раньше надо было, и тут не поспоришь. Я все-таки еще не до конца приняла тот факт, что ИИ, созданный Разумовским, способен на очень и очень многое. По бдительным взором Шуры направляюсь к ларьку и делаю заказ. Наемник не отстает, только стреляет взглядом по сторонам. Местная публика кажется ему подозрительной. Вот сразу видно, что человек на Дыбенко никогда не жил, вон, за пистолет чуть что хватается. Без шуток, у него рука уже под курткой, а я достаточно много времени провела с ним и Олегом, чтобы узнать вот это вот положение. — Уймись, защитник, — тихо говорю, поглядывая в сторону троицы маргинального вида людей неподалеку, занявших единственный кособокий столик возле ларька. — Драконы отдыхают. — Я другого дракона опасаюсь, — бормочет Шура, оглядываясь. — Который мне башку наизнанку вывернет, если с тобой что-то случится. — Не думаю, что Птица будет так заморачиваться. Скорее, просто сожжет, чтоб впредь неповадно было. — Это же в корне меняет дело, — закатывает глаза наемник. Ладно, какую бы панику он ни разводил, до квартиры мы добираемся без происшествий. Поскольку запасные ключи Грому я отдала, то даже не удивляюсь, найдя его и Дубина на кухне. Передав Дмитрию пакет с едой, иду откапывать в своей бывшей студии какой-нибудь альбом, где можно будет немного почертить, если понадобится. Вернувшись, застаю молча жующих шаверму мужиков. Кидаю пачку листов А4 на стол и берусь за чайник. Сходу обсуждать предстоящую вылазку, судя по всему, желания ни у кого нет, поэтому и я не тороплюсь. Освободив шаверму от упаковки, кладу ее на тарелку и тоже устраиваюсь за столом. Стоит мне только занести над едой нож, примериваясь к середине, как вокруг повисает прямо-таки гробовая тишина, только вода в чайнике потихоньку шумит, закипая. Подняв глаза от тарелки, вопросительно смотрю на присутствующих. Выражения их лиц словами не передать, но появляется стойкое ощущение, что я сейчас собралась пилить как минимум икону. — Мать, ты чего делаешь? — уточняет Шура, переводя взгляд с шавермы на меня и обратно. — А на что это похоже? — На богохульство. — Ой, отстань. Так удобнее. — Сдвиг по фазе пошел, — резюмирует майор. — С кем поведешься. Мне кажется, что с каждым движением лезвия режется не только шаверма, но и души Грома и Шуры. Дубин как-то не проявляет особого трепета, за что ему спасибо. Игнорируя двух других, заканчиваю свое черное дело идеальным разрезом прямо посередине и отправляюсь снимать свистящий чайник с плиты. Финальное обсуждение плана затягивается до вечера, ибо хочется учесть все по максимуму и не допустить ошибок. О том, что все это — одна сплошная ошибка, мы стараемся не говорить. Себе я сомневаться больше не позволяю. Рубинштейн должен быть пойман, должен ответить за свои преступления, по закону или как угодно иначе. Со своей стороны я лично готова ему это «иначе» организовать, вот честно, сразу после того, как тряхну мудака насчет культа и его Кутха. Наоборот, точнее. На сей раз он не уйдет, я ему обе ноги ради этого прострелю и мучиться моралью не буду потом. Шутки кончились, этот человек слишком опасен для нас. В башню мы с Шурой возвращаемся почти в девять вечера. Наемник выходит на своем этаже, а я собираюсь нажать кнопку офиса. — Может быть, тебе лучше пойти в студию? — предлагает Джосет коснувшись моей руки. — Обсудим все то, что ты хотела. — Сережа ждет, — возражаю и почти с усилием жму туда, куда и собиралась. Такое ощущение, будто хватка на запястье стала крепче. Разумовский поднимается из-за стола при моем приближении, улыбается, но взгляд остается серьезным. Изучающим. Не сильно-то удивительно после вчерашнего. Я целую его и коротко пересказываю все важные детали встречи. — Значит, вы не передумали, — говорит Сережа под конец моей речи. Я сажусь на диван и ковыряюсь в рюкзаке в поиске книги Джосет, но потом вспоминаю, что оставила ее в спальне. Не первый день, на самом деле. Нахмурившись, откладываю свой багаж в сторону. — Я не осуждаю, Ася, — произносит Разумовский, неверно истолковав мое выражение лица. Он садится рядом и берет меня за руки. — Всего лишь беспокоюсь. У нас с Птицей все готово. — Хорошо. Я хочу поставить в деле точку, чтобы тень этого эскулапа больше над нами не висела. — Это случится только если он будет мертв, — замечает Джосет, сев с другой стороны. — В твоем плане есть несколько точек, когда ты можешь избавиться от него. — Мы не станем подставлять Грома и убивать его, — говорю, обернувшись. — Нельзя так поступать с Игорем. Только в крайнем случае. — Разве сейчас случай не крайний? — Ведьма наклоняет голову набок, а я цепляюсь взглядом за несколько седых прядей в ее волосах. Их стало больше? — Разве тот человек навредил тебе недостаточно? — Дело не во мне. Слишком много людей задействовано в этом деле. — Ася. — Сережа касается ладонью моей щеки и мягко давит, чтобы я вновь посмотрела на него. — Милая, ты уверена, что тебе не нужна консультация Тири? — Снова, — шепчет Джосет. Она наклоняется, кладет руки мне на плечи и прижимается сзади. Тело пронизывает холод. — Он совсем не хочет тебя принимать, дорогая. Совсем. — Мне не нужна ничья помощь, — отвечаю я и небрежно смахиваю Сережину ладонь с щеки. В мозг будто иголка вонзается. Неправильно. — Со мной все в порядке. Я встаю, потому что мне внезапно хочется оказаться подальше от него, но Разумовский поднимается следом и не дает мне этого сделать, перехватывает за руки. — Ася, послушай… — Он хочет осудить тебя, — говорит Джосет. Я чувствую, как призрачные пальцы проходятся по шее. — Не желает понимать, хотя ты всегда понимала. Ну же, дорогая, ты столько сделала для него, неужели тебе не обидно? — Обидно, — тупо повторяю, глядя на Сережины руки, твердо держащие мои запястья. Он продолжает говорить, но и призрачная ведьма не умолкает, их голоса сливаются в одну сплошную какофонию. Джосет льет свои речи практически мне на ухо, поэтому ее слова более отчетливы, сильны. Внушительны. — Он не ценит твоих стараний, а ведь ты переступила через себя, чтобы быть с ним. Так стоило ли оно того, Ася? Ты и сама понимаешь, что нет. Скажи ему, скажи ему сейчас. Я дергаюсь и освобождаю руки, разворачиваюсь, чтобы встретиться с красными глазами ведьмы. Черты ее заострились, и теперь она очень похожа на хищную птицу. Джосет обхватывает мое лицо ладонями и продолжает: — Скажи ему, что он не нужен тебе, скажи, что уходишь. Пойдем, Ася, я помогу тебе, научу всему. Ты не представляешь, что тебя ждет. Нужно всего лишь оставить их всех позади. Пойдем со мной, я укажу тебе путь. Она приближает свое лицо к моему так, будто вот-вот накинется с поцелуем. — Избавься от него, Ася. Скажи ему, что он не нужен тебе. Давай. Скажи сейчас. Ну же! Ее выражение меняется, искажается гневом и нетерпением. — Скажи ему, что между вами все кончено, и пойдем. Говори, Ася. — Ася, посмотри на меня, — просит Сережа, шагая передо мной. Призрак растворяется со злобным шипением, но тут же оказывается сбоку, вцепившись бесплотными пальцами в плечо. — Ася, ты слышишь? — Вели ему уйти прочь! — вновь требует ведьма. — Повторяй! Ты. Мне. Не. Нужен. Давай, оттолкни его! Она тянет меня за руку, и я действительно ее поднимаю, но тут же отшатываюсь от них обоих и трясу головой. Запнувшись о диван, чуть не падаю, опираюсь на него коленом, цепляюсь за обивку. Вижу перед глазами призрачные пальцы, что тянутся ко мне. — Пошла вон, — выдавливаю я и замолкаю, повернувшись к ней. С усилием качаю головой. — Ты не она. А если и она, то отправляйся к черту. Разумовский что-то сует мне в руки. Опустив взгляд, вижу книгу Джосет, кожей чувствую ее вибрацию. Все в ней содрогается и безмолвно вопит об опасности. Вокруг становится тихо, никто больше не пытается кричать на меня. Я оглаживаю теплую обложку, наклонившись, впечатываюсь прямо в нее лбом, будто этот предмет может мне дать защиту и поддержку. — Все хорошо, — говорит Сережа, опускаясь рядом на пол. — Ася, скажи что-нибудь. — Это какая-то хрень, — глубокомысленно выдаю я, буквально утопая в спокойствии, которое пытается вылить на меня книга. — Точно не Джосет. — Тири так и сказала. Я разгибаюсь, прижимаю гримуар к груди и с подозрением смотрю на Разумовского. — Извини, — бормочет он. — Я все-таки позвонил ей. Птица наблюдал за тобой все утро по моей просьбе, и мы оба пришли к выводу, что нужно бить тревогу. — Не спит, значит? — Нет. — Я хочу с ним поговорить. Сережа вопросов не задает, только закрывает глаза, чтобы в следующую секунду посмотреть на меня уже иначе. Прижимая к себе книгу одной рукой, я беру его за ворот футболки и тяну, заставляю приподняться, чтобы отчаянно поцеловать. Птица мгновенно перехватывает инициативу, двигается ближе. В конце концов, я пересаживаюсь с дивана к нему на пол, но книгу не отпускаю. — Прости меня, — выдыхаю, отстранившись. Пернатый пожимает плечами и тянется продолжить поцелуй. Останавливаю его, положив руку на щеку. — Я сказала про болезнь тогда, но я так не думаю про тебя. Больше никогда. — Я знаю, — просто отвечает он и, сжав волосы у меня на затылке, касается своим лбом моего. — Это укрепило нас в мысли о том, что ты не в порядке. Мне внезапно становится смешно и так хорошо, и я улыбаюсь, эту же улыбку передаю ему через поцелуй. Пару месяцев назад он бы воспринял те слова всерьез. Нас прерывает звук открывающихся дверей, куда заваливаются Шура и Тири. — Кавалерия прибыла, — радостно сообщает наемник. — Помаду сотри, — советую я веселящемуся парню. — А мне и так норм, — заявляет тот и разваливается на диване, будто у себя дома. Птица лишь мажет по нему незаинтересованным взглядом, и встает, поднимая и меня. Некоторое время прислушивается, потом кивает и спрашивает у Тири: — Что ты нашла? — Вообще ничего, — заявляет она и опускает большую спортивную сумку на столик. — Я сомневаюсь, что это Джосет. Но что тогда? Я прочесала книгу вдоль и поперек и ничего не нашла. Тири достает из бокового кармана сумки распечатки, которые я ей отсылала когда-то, и подносит нам. Очень мило с ее стороны, потому что у меня нет никаких моральных и, наверно, физических сил расстаться с гримуаром. — Здесь ни слова о чем-то подобном, — говорит она, качая головой. — Я предполагаю, что это какой-то залетный демон или дух. Она подходит к Шуре и пинком скидывает ноги, которые он пристроил на столе. Наемник ворчит что-то про дедовщину, но садится нормально. Ведьма опускается рядом и продолжает: — Мы должны выяснить, в чем тут дело. Оно явно пытается влезть ей в голову. Я опускаю взгляд на гримуар в своих руках. Хм. Есть одна мысль. Присев перед Тири на журнальный столик, коротко описываю ей место, куда все чаще приводила меня фейковая Джосет, некую точку между мирами. — Есть такие, — кивает ведьма. — Много. Я бы предложила прочитать твой разум, открыть портал в то место, позвать друзей, устроить там разнос, у меня как раз есть парнишка, который специализируется на таком, но… Ладно, ладно, я по лицам вижу ответ. Все, успокойтесь. Ася, я могу погрузить тебя в этот сон, чтобы ты могла хотя бы примерно понять, что это было. Так оно тебя не тронет. — Хорошо. — Тебе обязательно ввязываться в каждую сомнительную авантюру? — стонет Шура. — Нет, но завтра у меня на повестке дня Рубинштейн. Я хочу разобраться с этим сейчас. — Мы будем рядом, — говорит Сережа, смирившись с неизбежным. — Насколько это опасно? Тири постукивает черными ногтями по подбородку, затем разводит руками. — Ну…