Вместе

Мы, конечно же, едем не в башню. Глупо было думать, что Птица потащит нас домой после того, как Чумной Доктор облапошил полицию. Об этом знает только Гром, но я не сомневаюсь, что майор найдет способ законно пригнать в офис Разумовского наряд с собой во главе. Наивно думать, что между нами сохранятся хоть какие-то мирные договоренности, которые и без птичьих выкрутасов были предельно хрупкими. Нет, домой мы не поехали. Судя по тому, что я вижу в окне, тот самый коттеджный поселок, который так до сих пор и не был сдан, показался Птице вариантом получше. Едва машина останавливается, я пулей выскакиваю из салона на улицу. Всю поездку мы с пернатым сидели вместе на заднем сиденье, но после двух неудачных попыток заговорить, он больше меня не трогал. Сейчас же Птица неспешно выходит из авто, довольно осматривает абсолютно пустую улицу и дома. Я останавливаюсь на первой ступеньке того особняка, где мы когда-то допрашивали культиста в подвале, и хмуро наблюдаю за приближением Чумного Доктора. В поселок как раз въезжают еще две машины. — Зайди в дом, мышка, — говорит Птица, подняв голову к серому небу. — Замерзнешь. Я смотрю на тяжелые тучи, не сулящие ничего приятного. В прогнозе погоды вообще снег обещали. Перевожу взгляд на пернатого. Дверь, ведущая в дом, открывается, на пороге появляется Шура. Не говоря ни слова, я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь в прихожей, гадая, есть ли в моем окружении хоть один честный и преданный человек. — Что происходит? — спрашивает Шура, с тревогой глядя на меня. — Волков сказал срочно ехать сюда, но ничего не объяснял. Все пошло не по плану? Значит, все-таки есть. Не сдержавшись, быстро и крепко обнимаю опешившего наемника, а после отхожу к дверному проему. Две машины уже остановились на широкой подъездной дорожке, из одной наши люди вытягивают Рубинштейна в наручниках и практически тащат к дому. Из второй Волков выводит потрепанного Стрелкова, у которого руки за спиной тоже скованны. — Охренеть, — шепчет Шура, выглядывая у меня из-за плеча. — Не по плану, да, — сквозь зубы бормочу я и отхожу подальше. — И что нам теперь за это будет? — уточняет он. — Будем проверять утверждение о том, что до свадьбы заживет. Мы наблюдаем за тем, как пленников уводят в подвал, после чего идем в просторную гостиную. Я собираюсь дождаться, когда Птица переоденется и соизволит явиться пред мои очи, Шура, похоже, следует за мной из чистой привычки. Присев на краешек кресла возле камина, рядом с которым я и остановилась, он с беспокойством поглядывает в мою сторону. У меня же внутри разгорается буря, готовая вот-вот обрушиться на несчастный особняк. Птица не заставляет себя долго ждать и заходит в гостиную прямо в костюме, на ходу поправляя левую перчатку. Следом за ним появляется и Олег. — Все вышло крайне удачно, душа моя, — сообщает пернатый, растягивая губы в улыбке. — Рубинштейн у нас, Стрелков тоже. Двух зайцев. — Сколько ты это все планировал? — спрашиваю я и стягиваю куртку, под которой давит опостылевшая наплечная кобура. — Не так уж долго, мышка, — совершенно спокойно отвечает Птица. — Твой план в целом был хорош, я просто внес небольшие коррективы. — Коррективы, — повторяю, швырнув куртку на пол. — А меня ты об этих коррективах предупредить не хотел? — Нет. Ты бы не оценила, ведь питаешь какую-то странную симпатию к Игорю Грому. — Я хребет себе ломала, чтобы Игорь Гром перестал за тобой гоняться, — зло напоминаю, рывком расстегивая ремни на кобуре. — Я столько времени и сил потратила на то, чтобы он хоть немного стал доверять нам, а ты рушишь все за секунду! Разобравшись с замками, швыряю проклятую кобуру в сторону незанятого кресла и делаю шаг по направлению к Птице. Сама себя торможу, потому что отлично понимаю, насколько зла сейчас. — Это не важно, мышка, — пожимает плечами Птица. — Наша главная цель достигнута. — Ты вообще не соображаешь, что натворил?! — взвиваюсь я и все-таки иду к нему. — Ты обманул не только Грома, ты меня обманул! Между нами тут же возникает Волков и своим самым бесячим спокойным голосом говорит: — Ася, не надо. Остынь. Ты пожалеешь потом. — Уйди с дороги, — холодно требую, глядя в ничего не выражающие темные глаза. — Ася… — Ты знал и ничего мне не сказал. Пошел вон. Птица с довольной улыбкой отодвигает Олега с пути и сам шагает мне навстречу, преодолевая оставшееся расстояние. Довольно ухмыляется. — Браво, мышка. Давно бы так. Он протягивает руку к моему лицу, но я резко отталкиваю его ладонь. Ухмылка медленно исчезает, губы сжимаются в тонкую полоску. Птица больше не делает попыток коснутья, лишь становится очень близко и наклоняет голову, внимательно рассматривает меня. — Это игры для тебя? — мрачно спрашиваю, едва держась, чтобы опять не сорваться на крик. — Я просила тебя не вмешиваться, и ты говорил, что не станешь! — Не говорил, — напоминает Птица, усмехнувшись. — Твои глаза, мышка, застилает злость. Не буду винить тебя за это. Позже ты поймешь, что я сделал это ради вас. — Ты сделал это ради себя! И только ради себя! Ведь никто, блин, не может решать проблемы, кроме тебя! Ты! — Я хватаю его за выемку на нагрудной пластине и несильно встряхиваю. — Ты подставил нас всех! Ты заставил меня предать майора Грома, когда я обещала ему, что все будет так, как мы договорились! — Гром с радостью посадит за решетку и тебя, душа моя, — тихо и очень зло говорит Птица. — И теперь он будет прав! Ты играешь моим доверием так, будто оно ничего не значит! Я спущусь за тобой даже в ад, но мне надоело, что ты постоянно это проверяешь! — Дело не в проверках. Так будет лучше. — Я устала, Птица, — четко и почти по слогам говорю, отпуская его броню. — Устала, что не могу тебе верить. — Что ты хочешь этим сказать? — холодно спрашивает он, отдернувшись от меня как от огня. Все кончено, вот что я хочу сейчас сказать. Сгоряча. И не могу. Не получится послать его в задницу и быть только с Сережей, такой ход не сработает. Да и без него я не хочу. Но вот это вот все? — Мне нужно поговорить с Сережей, — наконец произношу я. — Чем тебя не устраиваю я? Он не знал, решай это со мной. — Если я сейчас буду решать это с тобой, Птица, то между нами все закончится. Покачав головой, я пытаюсь обойти его, но он не дает, удерживает за руку. — Вот, значит, чего стоят все твои признания? — чуть ли не выкрикивает мне в лицо Птица. — Они стоят столько же, сколько и мое доверие, — холодно сообщаю и выворачиваюсь из его хватки, чтобы уйти. В этом доме я была лишь один раз и слабо представляю себе планировку. Сережа говорил, что мы могли бы отдыхать здесь время от времени, когда поселок будет полностью готов, но я никогда не воспринимала это всерьез. Птица вряд ли согласился бы добровольно отказаться от такого шикарного убежища. План дома мы не рассматривали, поэтому я тупо тащусь вперед, пока не нахожу лестницу, после чего поднимаюсь на второй этаж. На самом деле, мне хочется оказаться как можно дальше отсюда, но пока такой возможности нет. Я должна быть здесь, когда Сережа узнает о подвигах своей второй личности. Пройдя широкий светлый коридор до конца, я открываю первую попавшуюся дверь. За ней оказывается что-то вроде кабинета, полностью мебелированного. Еще и защелка внутри есть. Громадные книжные шкафы из темного дерева стоят пустые, как и письменный стол в том же стиле. Радует наличие кожанного дивана, куда я и приземляюсь, сворачиваясь клубком, насколько это возможно. Тщетно пытаюсь осознать все произошедшее. Рубинштейн у нас в подвале, Стрелков тоже. Союзу с Громом пришел конец. Вполне возможно, что он уже поднял на уши всю полицию города. А может и нет. Все-таки он замешан в побеге заключенной, которая к тому же погибла. Я очень стараюсь отыскать в сердце хоть немного сочувствия по поводу смерти человека, но с ужасом и каким-то смирением понимаю, что мне насрать. София была редкой сволочью, ее ни капли не жаль. Сейчас мне только себя жаль. Прискорбно, но факт.

***

Уснуть не получается, я просто лежу и пялюсь в пустой книжный шкаф. В какой-то момент все-таки встаю, чтобы выглянуть в окно и открыть его на проветривание. Внизу видно только задний двор, а с неба все-таки начал срываться снег. Самое то в ноябре, блин. Долго сидеть на подоконнике у меня не выходит, потому что внизу разгорается скандал. Понятно. Я закрываю окно и выхожу в коридор, спешу к лестнице. В гостиной Сережа ругается с Олегом и, судя по всему, с Птицей. Костюма на Разумовском больше нет, что радует. Он так злится, что я бы, наверно, всерьез опасалась за мебель. Вместо того, чтобы вмешаться, застываю на пороге. Сережа замечает меня и хочет подойти, но Птица выбирает этот момент для своего полного появления и пользуется печатью, послав по моему предплечью озноб. Ссора буквально взрывается с новой силой. Я хочу вмешаться, правда, но почему-то просто возвращаюсь в коридор. Выхожу в холл, а потом и на улицу, где приземляюсь на скамейку, которую уже немного припорошило снегом. Во дворе стоят только две машины, третьей нет. Полицейский кордон тоже отсутствует, что не может не радовать. Я сгибаю одну ногу и обнимаю ее руками, ежась от холодного ветра, второй ерошу тонкий слой снега на дорожке. Погода отвратная и будет такой еще пару дней, если ничего не поменяется. А у меня даже шапки нет. И терпения тоже нет. Я устала. Нет, не так, я задолбалась вечно их разнимать и успокаивать, поэтому сейчас рискну пустить все на самотек. Прибить друг друга они не смогут все равно. Сережа появляется на крыльце минут через пять и чуть ли не бегом спускается. — Мы вместе, — говорю я, не дожидаясь, пока он подойдет. Разумовский от моих слов спотыкается, но тут же продолжает путь. Дрожащими руками накидывает мне на плечи теплую куртку, не знаю, чью. У меня другая была. На этом он не останавливается, протягивает шапку с забавным помпоном на макушке. — Откуда? — спрашиваю, глядя на бежевый мех. — Олег взял, — отвечает Сережа и присаживается передо мной на корточки. — Сказал, что смотрел погоду и… — Знаешь, это ведь даже не смешно, — вздыхаю я. — Знаю, — тихо говорит Разумовский. Осторожно опускаю ногу, чтобы его не задеть, и наклоняю голову. Сережа бережно надевает на меня дурацкую шапку, после чего я ловлю дрожащие холодные пальцы и повторяю: — Мы вместе. Что бы там эта бестия ни учинила. Ты почему без куртки? Иди оденься. — Все хорошо, — Сережа выдавливает улыбку и продолжает беспокойным, почти паническим, взгядом осматривать мое лицо. — Я с тобой не буду говорить, пока не оденешься. Это действует. Разумовский судорожно кивает и спустя пару минут возвращается в широкой куртке, явно не его, а Волкова. Наверно, схватил первое, что под руку на вешалке попалось. Я успеваю взять его за руки и усадить рядом с собой, а то он опять хотел вернуться в прежнее положение. Не говоря ни слова, обнимаю Сережу и жмусь к его теплу, которое все еще немного отдает паникой. — Ася, мне так жаль, — шепчет он. — Я должен был догадаться, прости, пожалуйста. — Не надо за него извиняться, ладно? Сам справится. — Не могу, — качает головой Сережа и крепче прижимает меня к себе. — Я думал, что он успокоился, что… Прости, это моя вина. — Прощаю, и нет, не твоя. Но… Солнышко, я так задолбалась, — тихо признаюсь куда-то ему в шею. — Я понимаю. Ася… Что мне сделать? Ничего тут не сделаешь. Мы знали, на что шли. Впрочем, это не мешает просто взять и по-детски нажаловаться на все, что устроил Птица, да и на то, что пошло не так из-за Стрелкова. На самого Стрелкова тоже. — С ним мы разберемся, — говорит Сережа, продолжая держать меня в объятиях. — Придумаем, как убедить его молчать. Что до остального… — Для остального цензурного решения просто не существует, — мрачно заявляю и отодвигаюсь. — Поверить не могу, что Волков с ним заодно! — Олег выбрал самый неудачный момент, чтобы послушаться нас и наладить контакт с Птицей. И оба думают, что действуют во благо. Пойдем в дом, пока ты совсем не замерзла. Я соглашаюсь, ведь пока мы разговаривали, ветер усилился и сменил направление. Теперь острые снежинки летят прямо в лицо. Сережа встает, протягивает мне руку, крепко сжимает мою и ведет к крыльцу. Я оборачиваюсь, все еще в любой момент ожидая увидеть кучу полицейских машин, но во дворе и на дороге по-прежнему пусто. В гостиной нас ждет сюрпиз в виде Птицы, который так и не исчез и теперь хищно гипнотизирует наши сцепленные руки. Я это замечаю и отпускаю Сережу только для того, чтобы снять куртку и шапку. Нет, во мне не играет обида. Просто если я сейчас отойду от него хоть на шаг, то чьей-то чумной заднице сильно не поздоровится! — Самое время поговорить с гостями, — заявляет Птица и с важным видом шествует мимо нас. Мы с Сережей переглядываемся. Дрязги дрязгами, но перекинуться парочкой словечек с доктором не помешает. Потом я буду долго и обстоятельно ругаться с Птицей по поводу того, что Рубинштейна нужно сдать полиции, а пока молча следую за ним. Сережа еще во дворе пообещал ко мне присоединиться в этом вопросе. Он считает, что мы можем хоть немного исправить ситуацию. В подвале уже находятся люди. Кроме пленников, привязанных к стульям, присутствует Олег и парочка наемников, которые изображают молчаливых статуй. Выражение лица слегка побитого Стрелкова при появлении сразу двух Разумовских невозможно описать словами. От вопросов и крепких выражений нас спасает только заклеенный скотчем рот агента. Рубинштейна заткнуть не догадались, поэтому он восхищенно произносит: — Поразительно. Мы останавливаемся напротив него, а доктор скользит взглядом от Сережи ко мне, а потом к Птице, приговаривая: — Ядро, проводник, сущность. Поразительно, Асенька, как вы смогли перенаправить действие печати? — Замкнули в круг, — отвечаю я. — Давай-ка поговорим честно. Что тебе известно о культистах, с которыми ты спутался? Зачем им Сережа и его двойник? Стрелков что-то мычит и мотает головой, но на него никто не обращает внимания. — Просто религиозные бредни, Асенька. Расскажи… — Говорить будешь ты, доктор, — опасно спокойным тоном прерывает его Птица. — Пользуйся этой возможностью, пока она у тебя есть. — Вряд ли я могу рассказать вам что-то новое, — вздыхает Рубинштейн. — Тогда начни с того, что ты мне вколол в том подвале, — подсказываю я. — А продолжи тем, чем ты пичкал Сережу в клинике. — О, это, — Рубинштейн расплывается в улыбке настоящего доброго дедушки. Тьфу ты. — Конечно, Асенька. Конечно. Тебе понадобится блокнот. Записная книжка в доме находится, и я сажусь на диван и в два столбика переношу на бумагу весь список, состоящий из лекарств и каких-то еще непонятных названий. Закончив, фотографирую это и отправляю Тири. Возможно, там есть что-то, что поможет ей разобраться с печатью раз и навсегда. О чем трясти Рубинштейна дальше, я не знаю. Ничего нового он не говорит, все ответы мы уже ранее слышали от него или от его приспешников. От происходящего у меня начинает болеть голова. Уже глубокая ночь, а я все еще на ногах. — Ася, — мягко зовет Сережа, прерывая мою игру в гляделки с пустотой. Он присаживается рядом на диван и осторожно вынимает у меня из рук блокнот. — Тебе нужно отдохнуть. На втором этаже есть готовые спальни, где ты можешь поспать. Я хочу согласиться, но вместо этого смотрю на Птицу, который хищником кружит вокруг изрядно нервничающего Рубинштейна. Он же грохнет доктора, тут к гадалке даже ходить не надо. В принципе, мне-то какое дело? Да, было бы неплохо оттащить психиатра обратно Грому вместе с карточкой, в которой написаны извинения, но отношения это вряд ли восстановит. На самого Рубинштейна всем в этой комнате плевать и далеко не из-за того, что мы такие черствые. Ай, да гори оно. — Пойдешь со мной? — спрашиваю, взяв Сережу за руку. — Идите, я присмотрю за ними, — говорит Олег. Разумовский смотрит на него очень многозначительно, явно давая понять, что лимит доверия к своей персоне Волков нормально так пошатнул. Вслух он этого не произносит. Встает на ноги и четко и громко озвучивает, что к нашему возвращению оба пленника должны быть живы и без следов пыток. Олег кивает, Птица, скривившись, тоже, потому что спорить с таким Сережей себе дороже. Разумовский напоследок обводит внимательным взглядом всех присутствующих, после чего тянет меня в сторону лестницы. Спальня в доме действительно почти полностью готова и сделана будто по картинке в каком-нибудь модном журнале, где любят светлые тона и современную мебель в стиле хай-тек. Я снимаю с нового матраса целофан, а Сережа достает из шкафа запакованный комплект постельного белья. Конечно, черного. На мой вопрос сообщает, что Птица действительно рассматривает этот дом как возможное убежище. Закончив с кроватью, я стаскиваю кроссовки и джинсы, снимаю свитер, под которым остается тонкий кружевной топ, и лезу под одеяло. Сережа кладет телефон на тумбочку и, избавившись от штанов и дурацкой черной водолазки, присоединяется ко мне. — Все будет хорошо, — шепчет он, поцеловав меня в макушку. — Угу, — бурчу я, устраиваясь в его объятиях. — Обещаю, любимая. — Верю. Мне хочется еще немного поговорить или просто подольше насладиться его близостью, но глаза закрываются. Я действительно очень устала. Плюнув на все, не пытаюсь сопротивляться сну. Позже разберемся с Рубинштейном, Стрелковым и Громом. Сережа рядом, обнимает меня, и он обещал, что все будет хорошо. Держаться в реальности сил все равно нет. Кажется, я открываю глаза почти сразу, когда чувствую очень холодное прикосновение к щеке. В первые секунды пугаюсь, но потом слышу: — Спи, мышка. Еще рано. Я приподнимаюсь и смотрю в сторону окна. Небо стало чуть светлее, но до полноценного рассвета действительно далеко. Птица в той же одежде, что была на Сереже, поэтому почти сливается с тьмой, если бы не бледное лицо и рыжие волосы. Он опускает руку и отступает на шаг. — Не уходи, — тихо прошу я и осторожно разворачиваюсь в Сережиных объятиях. Зевнув, хлопаю ладонью по кровати рядом с собой. — Места достаточно. Птица молча скидывает обувь и ложится рядом, но все равно чуть поодаль. Я беру его за водолазку и притягиваю ближе к нам. Обняв, шепчу: — Мне просто холодно. Ты все еще козел. — Знаю, душа моя, — отзывается Птица. Протянув руку, поправляет на Сереже одеяло. — Все живы? — Все. Спи. — Ты не должен был так поступать. — Не должен был. — Не думай, что все исправишь, согласившись со мной. — У нас еще будет время обсудить это, мышка, — говорит Птица. Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. — Сейчас мне нужно знать только одно. — Я люблю тебя, — шепотом сообщаю, нахмурившись. — Это не поменяется, когда до тебя уже дойдет? — Хорошо, — бормочет пернатый, пропустив мимо ушей вторую часть предложения. Он коротко целует меня и кладет голову на подушку, даже глаза закрывает. Сережа сжимает мою руку и облегченно выдыхает.

***

— Ася, просыпайся. Я приоткрываю один глаз и сонно смотрю на Олега. Он и так вчера накосячил, так еще и будит меня в… — Сколько времени? — хрипло спрашиваю, обернувшись на окно. В кровати я, оказывается, одна. — Половина пятого, — сообщает Волков. — Вечера. Вставай, нужно кое-что обсудить. — Да иди ты в задницу, — бормочу я и со стоном заползаю обратно под одеяло. Слышу, как хлопает дверь. Ладно. Сажусь и пытаюсь размять ноющие плечи, плетусь в ванную, где для меня приготовлен сменный комплект одежды и новая зубная щетка. Не знаю, кто озаботился, но бонус к карме точно заработал. Внизу подозрительно тихо. Волкова и Разумовского я нахожу в столовой. Олег ставит рядом со свободным стулом тарелку с омлетом. Птица, вальяжно развалившийся во главе стола, советует: — Поешь, мышка. А потом созвонись с Громом и отвези ему Рубинштейна. — Ты же не думаешь, что… Что? Я чувствую себя идиоткой. Сев на стул, с подозрением спрашиваю: — Ты его убил? — Нет, он жив. У нас с Сережей состоялся разговор, и я принял его аргументы. Позвони Грому и скажи, что привезешь Рубинштейна. — А Стрелков? — Посидит пока внизу. Что ты так смотришь? Там даже туалет есть. Нашему другу нужно кое-что переосмыслить. — Так. — Я берусь за вилку, но есть не начинаю. — Что вы задумали? Где подводные камни и сколько их? — Никаких камней, Ася, — говорит Олег. — Теперь все честно. Я с подозрением оглядываю обоих. — Сережа здесь? — Спит, — качает головой Птица. — Вечером, думаю, будет. Ты как раз вернешься. Олег кивает. Менее подозрительно не стало. Я достаю из кармана джинсов телефон и набираю номер Грома, пристально глядя на Птицу. Игорь отвечает почти сразу. Не дав ему слова сказать, с порога выпаливаю: — Я верну тебе Рубинштейна. Сегодня. Гром вздыхает и устало говорит: — Ася. — Честно. Сейчас скину место и время, ладно? Или лучше Дубину, ему проще с нормальным телефоном. Приезжай. Я привезу Рубинштейна. — В чем подвох? — спрашивает майор, помедлив. — Нет подвоха. Если Чумной Доктор опять вмешается, — делаю паузу, а потом жестко добавляю: — Если вмешается, я сдам тебе его с потрохами. Птица ухмыляется и склоняет голову в знак согласия. — Сильно же он тебя допек, — бормочет Гром, присвистнув. — Вот именно. Ты согласен? — Последний раз, Ася, — предупреждает Игорь. — И это далеко не конец. — Сейчас вышлю Дубину геолокацию. Закончив, кладу мобильник на стол и вновь смотрю на Птицу. — Меня заводит твой настрой, мышка, — скалится он. Я втыкаю вилку в кусок омлета, чтобы не воткнуть ее куда-нибудь еще. Не верится, что Птица действительно послушался Сережу и вот так просто согласился отдать Рубинштейна. Что-то тут не так, но пока все выглядит максимально прозрачно, а честность на лицах Волкова и его новоиспеченного союзника чуть ли не светится ореолом. Я молча ем омлет и думаю, в какую задницу эти двое нас загонят на этот раз. Во дворе осталась только одна машина, на которой мы сюда приехали. Ключи от нее мне отдает Олег. Он же выводит из дома Рубинштейна в наручниках и сажает его на пассажирское сиденье. Временно освобождает руки доктора, чтобы пристегнуть его к верхней ручке над окном. Я хмуро наблюдаю, как во двор спускается Птица. — Не гони сильно, — говорит он, останавливаясь рядом. — Ты издеваешься? — мрачно спрашиваю я. — Разве похоже? Заканчивай дела, душа моя, и возвращайся. Обсудим, что делать дальше. — Птиц… Я не продолжаю, только притягиваю его за воротник куртки к себе и целую, потому что слова остались только ругательные. Отстранившись, сразу лезу в салон и захлопываю дверцу. — Ты совершаешь ошибку, Асенька, — устало вздыхает Рубинштейн. Я не отвечаю, вставляю ключ зажигания. Ехать придется чуть дальше из-за того, что Птица решил передвинуть место встречи. Повозмущавшись, я согласилась, все-таки лучше не наводить раньше времени майора на мысли о нашей связи с этим местом. Дорогу присыпало снегом не очень сильно, так что проехать можно. На трассе ситуация, конечно, гораздо лучше. Я сверяюсь с навигатором и на максимально допустимой скорости еду к выбранной точке. На пятки мне наступают не по-осеннему холодные сумерки. Рубинштейн больше не пытается заговаривать со мной, за что ему отдельное человеческое спасибо, ведь одно его присутствие вызывает желание достать пистолет из наплечной кобуры и решить все прямо сейчас. Но так нельзя, я обещала Грому, что привезу ублюдка. Благодаря этой внезапной молчаливости, мы добираемся до места встречи без смертоубийства. Жаль, что майора еще нет. Здесь на трассе небольшой карман, куда я и сворачиваю, чтобы дождаться его. Игорь появляется почти в назначенное время, на пять минут опаздывает. Завидев впереди полицейскую машину, я настороженно вглядываюсь, пока не получается опознать Грома на водительском месте. А вот на пассажирском моя сестра, что совсем уж неприятный сюрприз. С чего вдруг? Я открываю дверцу и вылезаю наружу, жду, пока они свернут и припаркуются. — Какое расточительство, — печально заявляет Рубинштейн. Мазнув по нему взглядом, возвращаю внимание к полицейской машине. — Я удивлен, как ты согласилась на это, Асенька. — На что? Тебя полиции сдать? Ты явно заслужил. — Я вовсе не об этом. — О чем тогда? — раздраженно спрашиваю, повернувшись к нему. — Ну как же? — удивляется Рубинштейн. — Сергей остался там встречать культистов, а ты уехала. — Что? Доктор больше не пытается скрыть улыбку, наполненную злостью и торжеством. — Он не сказал тебе, да, милая? — Цокнув, психиатр любезно продолжает: — Культисты следили за мной, Асенька, я сам им предложил. Полагаю, ждали подкрепления и свою госпожу. Все-таки путь неблизкий, ведь основные их силы были далеко от города. Ох, так печально, так печально. Я рассказал Сергею, а он… А он отослал меня. Я вцепляюсь в дверцу, потому что чувствую, как земля уходит из-под ног. Смотрю на машину Грома, откуда уже выходят он и Полина. Культисты… там? Нет, нет, нет. Он врет, точно врет, Сережа не стал бы… Я стряхиваю с себя оцепенение и сажусь в салон, захлопываю дверцу. Я не глушила двигатель, поэтому это существенно сокращает мне время. Гром срывается в нашу сторону, а я давлю на газ и выкручиваю руль. Машину едва не заносит. На спидометр я даже не смотрю, выжимаю почти максимум. Места, чтобы проскочить мимо второй тачки, достаточно. Птица знал и Волков тоже. Наверняка Рубинштейн раскололся еще ночью, и Олег разослал повсюду своих шпионов. Поэтому они были такие спокойные, поэтому Волков подсказал время для встречи, а Птица скорректировал место назначения. Не для того, чтобы не привлекать внимание Грома к поселку, а чтобы отослать меня подальше! Ведь я сама сказала, что не хочу возвращаться в город, это слишком долго. Они не стали спорить, чтобы не вызывать подозрения. У них все было рассчитано. Машина во дворе стояла только одна. Птица отослал из дома всех, остались только он и Олег. Я сжимаю руль дрожащими пальцами и гоню вперед. Сзади слышу полицейскую сирену. Конечно, Гром не оставит меня в покое. — Почему ты молчал всю дорогу? — зло спрашиваю я, не глядя на Рубинштейна. — Пойми правильно, Ася, я совершенно не хочу быть там, когда культисты доберутся до своей цели. Тварь, какая же тварь. Как же тебе повезло, что у меня нет времени! Что вообще Птица планировал? Он же сам сказал, что ждет моего возвращения, значит, рассчитывает, что разберется со всем этим. Или?.. — Ты же мне не врешь, — в отчаянии шепчу я, одной рукой смахивая злые слезы с лица. Ничего, все наверняка хорошо. Я возвращаюсь достаточно быстро, пусть и веду за собой Грома, уже все равно. Мы… Машина чуть не улетает в кювет, когда за деревьями справа от дороги внезапно все вспыхивает и грохочет. Я кое-как выравниваюсь и даже сбавляю скорость. Там, за лесополосой, там… Нет-нет, поселок правее, немного, совсем чуть-чуть, взрыв был где-то в другом месте, точно в другом. Я вновь давлю на газ. Редкие машины на трассе останавливаются, водители выходят на улицу, чтобы посмотреть в ту сторону. Это не там! — Тебе лучше остановиться, Асенька! — вскрикивает Рубинштейн, когда мы чуть не врезаемся в фуру. — Заткнись, — огрызаюсь я. У меня пока только одна задача: ехать. И я должна быть сосредоточена только на ней, иначе меня накроет прямо сейчас. В поселок машина буквально влетает. Чудо, что мы ни в кого не врезались и не съехали с дороги. Отрицать очевидное больше нет смысла, горит здесь. Горит тот самый дом, наполовину раскуроченный взрывом. Я давлю на педаль тормоза, машина скрипит и гудит, чуть не опрокидывается на бок. Едва она останавливается, выскакиваю на улицу и что есть силы бегу в сторону дома, потому что наверняка все не так просто, не может быть, чтобы они!.. Гром перехватывает меня почти сразу. Видимо, тоже гнал на максимуме. Я брыкаюсь в его руках и кричу, требую отпустить и отвалить, там же… Увидев неподалеку черноволосую женщину, замираю, перестав сопротивляться. Она смотрит на дом и презрительно кривит ярко-алые губы. — Сирим, — чуть слышно произношу я. Женщина в мою сторону даже не поворачивается. Одним движением скидывает на снег обгоревший плащ и идет в сторону леса. — Это кто? — спрашивает Гром, тяжело дыша. — Нет, — в ужасе шепчу, глядя ей вслед. — Нет, нет, нет… Стой! Стой, они живы! Стой! Извернувшись, бью Игоря в колено. Охнув, тот ослабляет хватку, и у меня получается вырваться. Я стаскиваю с себя куртку и задираю рукав кофты. Печать… молчит. Она никогда не молчит, я всегда ее чувствую, ненавязчиво, совсем слабо, но чувствую! Как дуновение ветра, как… Печать буквально потухла, потому что… Я поднимаю застланный слезами взгляд на дом. Потому что она больше ни с кем не связана. — Ася, послушай, — говорит Игорь, выпрямившись. Я качаю головой, продолжая сжимать предплечье в надежде ощутить хоть что-то. Ничего нет. Никого нет. Глаза жжет от огня и дыма даже отсюда. Нет ни единого шанса, что кто-то может выжить в таком. Я отступаю на шаг. Рядом уже стоит Полина, говорит по телефону. Вызывает МЧС. Игорь ей подсказывает. Я срываюсь с места, на ходу достаю из кармана ключи от наручников. Гром не успевает на сей раз догнать меня, и я успешно вытаскиваю Рубинштейна из машины, толкаю на землю. Доктор грузно падает на бок и переворачивается на спину, чтобы встретиться взглядом с дулом пистолета, направленным на него. — Асенька, — испуганно шепчет он. — Все из-за тебя! — выкрикиваю я, все силы направляя на то, чтобы удержать оружие ровно. — Все из-за тебя и твоих экспериментов! Ты убил их! — Ася, не надо, — просит Гром, остановившись рядом. — Это не поможет, поверь мне, не вернет его… — Конечно, не вернет, — цежу я. — Мне плевать, эта тварь просто не должна жить! — Не делай этого, Ася, — продолжает майор. — Он получит свое, слышишь? Это того не стоит. — О, еще как стоит, — возражаю я и нажимаю на курок, дважды. После чего отбрасываю пистолет в сторону. Гром, матерясь, кидается к вопящему и корчащемуся от боли Рубинштейну, пытается остановить кровь льющую из ран в его ногах. Бледная как смерть Полина помогает ему. Я отхожу от них, направляюсь нетвердым шагом к горящему дому. Запинаюсь обо что-то и падаю, кое-как становлюсь на четвереньки, а потом и на колени, осматриваю крыльцо, то и дело вытирая слезы, мешающие что-либо разглядеть. Вот, вот оно. Вон там! Входная дверь вроде не так сильно пострадала и огня не много, можно пройти. Точно. Я поднимаюсь и иду вперед, цепляясь взглядом за тот проход. Может быть, внутри дома не все так плохо? Может быть?.. — Ася, твою мать! Гром вновь хватает меня и не дает двигаться дальше. — Отпусти! — кричу я, отчаянно отбиваясь. — Посмотри туда! Там можно пройти! — Ты двинулась, Доманская?! Куда пройти?! Там горит все! — Вон, где дверь! Может, можно еще что-то сделать! Да отпусти ты меня! Игорь перехватывает руку, которой я пытаюсь ударить его в лицо. — Не отпущу, ты не в себе! Там только огонь, Ася! — Нет, там можно пройти! — Да нет же! Ты сдохнешь, если сунешься туда! — И пусть! — в истерике кричу я, отталкивая его. Игорь не поддается, прижимает к себе. — Отпусти меня! Отпусти! Мне все равно, я не буду без него, Игорь! Отпусти, я не смогу, слышишь?! Я не смогу, не смогу, отпусти! Гром продолжает держать меня, вместе со мной опускается на колени и не отпускает даже тогда, когда к нам подбегает моя сестра. Я уже не пытаюсь вырваться, я реву, вцепившись в его куртку. Так не бывает, это все обычный сон, это обязан быть сон. Только не они, только не так! Я не буду, не смогу… Этого не может быть на самом деле! Я не выдержу такую боль, не смогу, это слишком! Это не по-настоящему. Их там не было, Сирим ушла из-за… Да просто ушла, все не так. Я вновь дергаюсь в руках Грома, но он не ослаблял хватку, будто знал, что будет. Я кричу, просто кричу без слов, не в силах остановиться, потому что это невозможно выдержать. Лучше бы я умерла. Я не смогу жить дальше без них, не смогу дышать, ничего не смогу! Потому что без них ничего и не будет.