Вместе

Я сижу в машине, высунув ноги наружу, и рассматриваю россыпь мелких саднящих царапин на руках. На мне куртка Грома, потому что моя вся вымокла от снега. Вокруг множество людей и машин. Пожарные, которые почти справились с огнем, несколько «Скорых», полиция везде, куда ни глянь. Журналисты тоже успели подтянуться, их держат за наскоро поставленным ограждением. Рядом с машиной стоит Полина. Тири приехала одной из первых, не знаю, кто ей позвонил. Она же сказала Рубинштейну что-то такое, из-за чего он начал рассказывать приехавшим позже врачам о том, что его подстрелили бандиты, напавшие на дом. Я особенно не вслушивалась. Еще до приезда всех и вся Полина отчаянно ругалась с Громом по поводу его попыток заговорить об обвинении в стрельбе. После вмешательства Тири майор что-то прорычал и отправился разбираться с прибывающими коллегами. Я не знаю, будет ли что-то мне предъявлено, и не могу вспомнить, как заставить себя подумать об этом. Шура и еще пара наемников подъезжают чуть раньше, чем первые журналисты. Простодушный Толик, оглядев место взрыва, растерянно бормочет: — Мы, по ходу, безработные. — Ай, заткнись, — огрызается на него синеволосый наемник. Метнувшись в мою сторону, встает живым щитом между мной и Громом. — Ася, ты как? Не задело? Кто был внутри? — Оба, — тихо отвечаю я. Шура, выругавшись, выпрямляется, чтобы осмотреться. Увиденное его не радует. — Эй, эй, дамочка! — Он спешно загораживает путь Юлии Пчелкиной, которую по указке Грома пропустили. — Мы интервью не даем, идите-ка в другую сторону, совесть искать. — Я не за интервью, — отмахивается девушка. — Не лезь, я серьезно, — вмиг посерьезнев, предупреждает Шура. — Ей и так досталось, тебя только не хватает. — Полегче, — строго произносит Гром. — Майор, злоупотребляете властью. Почему журналистку на место преступления пустили? — Слушай, — начинает было Игорь, но Юля прерывает его: — Не надо. Она отходит вместе с ним и что-то тихо говорит ему. Шура вновь вертит головой по сторонам. — Так, я сейчас пробегусь, — бормочет он. — Осмотрюсь. Не дождавшись от меня хоть какой-то реакции, шагает в сторону. Тири уже нигде не видно. Она, скорее всего, предпочла скрыться до того, как все приехали. Я продолжаю разглядывать царапины. Сколько времени нужно, чтобы наступило заражение крови? И как можно подхватить его наверняка? Нет, я не собираюсь кончать с жизнью. Просто эти вопросы кажутся очень интересными. — Тела выносят! — взвизгивает кто-то из журналистов. У меня уходит пара секунд на осознание, после чего я вскакиваю на ноги, но Гром даже и шага сделать не дает. Опять успевает перехватить и развернуться вместе со мной в другую сторону. Я думаю о том, что нужно сопротивляться. В противовес этому стою тихо и никак не реагирую на то, что он прижимает мою голову к своей груди и тихо говорит: — Не надо оно тебе, Ася, не надо. — Я сам пойду, — заявляет где-то рядом Шура. — Я с тобой, — шепчет Полина. — Сколько тел? — только и спрашиваю я. — Уже вынесли пять, — помедлив, отвечает Пчелкина. Она судорожно вздыхает и нервным движением поправляет куртку у меня на плечах. — Ася, я не знаю, что сказать. Я дожидаюсь, когда Игорь отойдет, а потом возвращаюсь на прежнее место. Рядом Полина и Шура тихо обсуждают, что тела слишком обгорели, без экспертизы ничего невозможно понять. Я смотрю на задранный рукав кофты, на погасшую мертвую печать. Мне не нужна экспертиза. — Так, все, поехали домой, — командует Шура. — Не так быстро, — вмешивается Гром. — Да чего тебе, майор, надо от нее еще? — зло цедит наемник. — Ты не видишь, в каком она состоянии? Надо кого-то за Рубика прижать? Так меня жми, я стрелял. Или докажи обратное. Нет? Тогда отвали, я ее увожу. — Цветков! — рявкает Гром. — Подписку о невыезде девушке и показания… Да в задницу, подписку только возьми. Майор отходит, чтобы поговорить со своим начальником, который прибыл одним из первых. Я возвращаю его куртку Пчелкиной. Шура раздает указания двум наемникам, в основном о том, чтобы те наблюдали за происходящим и сообщили, когда полиция свалит, чтобы мы могли пригнать сюда наших людей и все нормально осмотреть. Закончив, он просит меня и Полину залезть в машину. Я пересаживаюсь на переднее сиденье, сестра забирается на заднее. Выглядит она крайне плохо. Содрогаюсь представить, что со мной. Пальцы касаются ремня безопасности. Я опускаю руку, так и не застегнув его. — Все, поехали, — бормочет Шура, захлопывая за собой дверцу. Кое-как у него получается миновать все стоящие здесь машины и людей и выехать за пределы заграждений. С журналистами сложнее. Как только мы преодолеваем барьер, их уже ничего не сдерживает, они фотографируют, снимают на видео, подступают почти вплотную к джипу, пытаясь докричать свои вопросы. Я закрываю глаза, чтобы их не слепили вспышки. Полиция врезается в толпу и пытается отогнать их прочь. Шура умудряется прорваться, никого не задавив. — Ну что за мрази, — гневно выдыхает он. — Это их работа, — напоминаю я. — Пристегнись. Наемник бросает на меня беспокойный взгляд и делает, как попросили. Робко уточняет: — А ты? — Мне не нужно. Шура прибавляет скорости. Я вновь закрываю глаза и представляю, как было бы здорово врезаться в фуру со стороны пассажира. Где-то на середине пути у Шуры звонит телефон. Выслушав говорившего, он выдает пару крепких выражений, завершая их: — Стервятники гребаные! Так, сгоняй всех вниз, закройте все, что возможно. Мы проедем через подземную парковку, расчистите дорогу. Да как хотите! Это частная собственность, хоть за шиворот их выкидывайте за забор! Сделайте так, чтобы ни одна падла к нам до парковки на десять метров не подобралась! Он швыряет телефон на приборную панель и съезжает с дороги. Остановившись, говорит: — Ася, пересядь назад. Возле башни толпа журналистов. Я молча выхожу на улицу и берусь за ручку. Провожаю задумчивым взглядом несколько проезжающих машин. Полина сама открывает дверцу и втаскивает меня внутрь. Ничего не говорит, к счастью, только смотрит так… Я отворачиваюсь. Бесполезная жалость, ведь от меня ничего не осталось. Наемники постарались выполнить свою работу по-максимуму. Близко к нам никто не подобрался, а заснять что-то через тонированные задние стекла вряд ли возможно. Едва дождавшись, когда машина остановится на подземной парковке, я выхожу и направляюсь к лифту. Шура с Полиной быстро меня догоняют. Наемник вновь разговаривает по телефону, пытается объяснить, как действовать дальше. Начальника охраны у нас все равно больше нет. Я выхожу из лифта первая и иду к офису, Полина вносит коррективы в команды Шуры, и они немного отстают. — Марго, заблокируй двери, — прошу я, переступив порог. Не обращая внимания на попытки Шуры и Полины докричаться и достучаться, спрашиваю: — Олег или Сергей оставляли для меня сообщения? — Нет, Ася, — тут же сообщает ИИ. — Понятно. Ты можешь отследить их местоположение? Сделай, пожалуйста. На сей раз у Марго уходит чуть больше времени. — На данный момент это невозможно, — говорит она. — Я могу показать тебе последнюю зафиксированную точку. — Давай. Я поворачиваюсь и смотрю на большой экран, где высвечивается карта. Все тот же поселок, все тот же дом. — Спасибо, Марго, больше ничего не нужно. Не пускай никого в офис. — Будет сделано, Ася. Я дохожу до стола, иду вдоль него, ведя по прохладной поверхности пальцами. Добравшись до края, руку не убираю. Ваза с сухоцветами, которую я ставила туда, падает на пол и с громким треском разбивается, стеклянные части разлетаются и опасно блестят. Я не задумываюсь о том, насколько тонкие у моих кроссовок подошвы. Знаю, что тонкие. Я не собираюсь вредить себе специально, вовсе нет. Дойдя до окна, касаюсь стекла. Насколько оно прочное? Здесь все меняли после Грома, Сережа говорил, что использовал другие материалы, которые не разбить так просто. Я царапаю стекло ногтями, думая о том, что было бы здорово… Покачав головой, отхожу от окон. Бесцельно бреду дальше. На журнальном столике поблескивает кулон в форме клыка, который обычно носит Олег. Последние дни я не видела его на нем. Нахмурившись, подхожу и беру украшение в руки. — Марго, когда Волков был в офисе в последний раз? ИИ называет дату и время, а я понимаю, что это то самое утро, когда я спала в особняке. Значит, они уже знали. Он говорил, что это отцовский кулон. Видимо, не захотел, чтобы вещица сгинула во время взрыва, и оставил здесь. Как напоминание. Может быть, даже в качестве последнего «прости». Я сжимаю кулон так, что острая часть впивается в ладонь. Сделав судорожный вдох, иду в сторону тайника, где Птица прячет костюм и свои игрушки. Сережа давно дал мне доступ. Задумчиво перебираю колбы с горючим, лежащие в специальном ящике. Штук пять должно хватить. Я знаю, как их активировать. Может, шесть. Оставив тайник открытым, иду в жилую часть. Пытаюсь налить себе воды, но руки слишком сильно дрожат, а пальцы скользкие от крови. Кулон все-таки прорезал кожу. Стакан разбивается, а я пью прямо из бутылки. Интересно, здесь он тоже окна менял? Пуля возьмет? Я возвращаюсь в офис и вытаскиваю из тайника пистолет. Не заботясь о возможности рикошета и прочем, почти даже не целюсь толком. Нет, не менял. Опустив оружие, подхожу и рассматриваю получившуюся дыру, от которой по толстому стеклу расползаются трещины. Если надавить?.. Я разворачиваюсь и иду в спальню, нашу спальню, где со стены на меня издевательски смотрят бумажные цветы, среди которых развешаны рамки с фотографиями. В центре композиции неровная звезда, вырезанная из какого-то отчета. Я останавливаюсь, чувствуя себя совсем серой среди буйства красок. Как быстро я умру, если воткну вон те ножницы в горло? Нет, я не собираюсь этого делать, мне просто интересно. А если пустить пулю в лоб, то это наверняка? Или с таким выживают? Просто интересно. Я поднимаю руку с кулоном, кое-как разжимаю испачканные пальцы. Острый. Выдохнув, стираю с него кровь, провожу по гравировке. И на этом меня доламывает окончательно. Казалось, что все слезы уже выплаканы, но вот я опять реву, рухнув на пол. Сворачиваюсь там клубком, обнимая себя руками, пытаясь удержать осколки сердца и ребер внутри, вою, захлебываясь.

***

Через две недели Полина заходит в офис, ни разу так и не упомянув, как я закрыла дверь у них перед носом. Присев рядом со мной на диван, она кладет на журнальный столик свой телефон, гладит меня по спине. Сообщает о том, что экспертиза подтвердила то, что я и так знала. Сергей Разумовский и Олег Волков мертвы. Полиция разрешает забрать тела. Я киваю и прошу Марго связаться с Шурой и попросить его договориться о транспортировке и кремации. Гром появляется в этот же день. ИИ сообщает о его приходе, и я вынуждена выйти из спальни, чтобы встретить майора. Тот говорит о снятии подписки о невыезде. Рубинштейн клянется, что в него стреляли бандиты. У Грома доказательств нет, оружие пропало. Виновных в нападении на особняк ищут. Я в очередной раз говорю, что не знаю женщину, которая стояла там с обгоревшим плащом. Кричала чушь. На истерике. — Когда-нибудь тебе придется мне все рассказать, — мрачно говорит Игорь. — Надеюсь, что нет, — бесцветным голосом отзываюсь я.

***

Леша и Полина почти прописались в башне. Кажется, они боятся оставлять меня одну после того, как на кухне произвели замену стекла. Я не особенно реагирую на них, пока не наседают. Я каждый день жду, что кто-то заявится в офис и сообщит о том, что мне пора выметаться. Наследников у Разумовского нет, и я слабо понимаю, что будет с этим местом и компанией дальше. Вопрос решается после кремации. Я лежу на диване и смотрю какой-то мультик, когда в офис заходит Полина с несколькими папками. Она просит Марго поставить на паузу и говорит: — Ася, ты должна заняться делами. Я сажусь и непонимающе смотрю на нее. — Какими делами? — Мы с Ангелиной оттягивали этот момент, как могли, но дальше уже невозможно. Нужны твои подписи и… — О чем ты? — перебиваю я. — Держи. Сестра протягивает мне верхнюю папку. Я несколько минут пытаюсь осознать содержимое первой страницы. Поднимаю взгляд на Полину и уточняю: — Что за бред? С чего вдруг?.. — Ты же не читала документы на машину, которые подписывала, да? — вздыхает сестра и садится рядом. — Разумовский сказал, что ты проверила их, и я просто подписала. — Тебя количество не смутило? И несколько дополнительных подписей после? — Страховка, — говорю я, медленно переворачивая страницы. Нет, не страховка. И я владею не только машиной. Я владею всем. Компания, соцсеть, недвижимость. Разумовский создал от моего имени отдельные счета и перевел туда все, что у него было. Сам с момента подписания документов действовал на основании генеральной доверенности. — Такое невозможно, — бормочу я заторможенно. — Об этом бы узнали. — Он все предусмотрел. Мне сказал, что просто на всякий случай, чтобы все, что он создал, не растащили, если… Сестра замолкает. Я закрываю папку и смотрю в пустоту.

***

К наемникам я спускаюсь спустя два дня после того, как выясняется, кто в доме хозяин. Шура собирает всех в комнате отдыха, а я сообщаю о том, что Чумного Доктора больше нет. Никаких заданий не будет. Те, кто желают нас покинуть, могут обратиться к Ангелине Валерьевне, она организует расчет и прочее. Те, кто не против обычной охранной службы, вольны остаться. Ставки и условия те же. Всего нас покидает восемь человек. Шура остается и занимает пост начальника охраны. Он пытается выглядеть бодро и серьезно, но меня не проведешь. Вечером того же дня я зову его пострелять. Выбираться из башни нам все еще приходится через подземную парковку, некоторые журналисты не оставляют попытки добраться до меня. Мы получили сотни предложений дать интервью, еще столько же об участии в разных телевизионных шоу. Отбривает все это Ангелина. Для нее работа сродни воздуху, как она недавно призналась мне за вечерней чашкой кофе. Тогда я впервые увидела эту женщину в слезах.

***

Тири говорит, что ей не удалось найти, куда ушла Сирим. Ее контакты сообщают, что культистов в городе почти не осталось, они разбредаются по стране, чтобы найти новые жертвы для своего проклятого бога. Что бы ни хотели эти мрази от Разумовского, им этого уже не получить. О самом Кутхе Тири просит не волноваться, есть другие люди, которые им займутся. Я протягиваю ей руку с печатью, чтобы она проверила ее работоспособность. Ведьма подтверждает, что с ней все нормально. Просто двух элементов в цепи больше нет. Она задерживает пальцы на свежем шраме на моей ладони и укоризненно смотрит. Я пожимаю плечами. Мне нечего о нем сказать. Полиция приходит еще несколько раз, чтобы опросить меня. Подвижек в деле у них нет, подозревают, что кто-то решил поквитаться с Разумовским, так и не поверив в то, что он не Чумной Доктор.

***

Через месяц от того момента, как моя жизнь разлетелась на кусочки, я звоню Юлии Пчелкиной, чтобы задать ей пару вопросов. Она не просит об интервью и не предлагает участвовать в своем видео для блога. Задумавшись, отвечает и рассказывает все, что мне нужно знать. Мы договариваемся о встрече в эту пятницу.

***

О покупке билета на самолет я не говорю никому, кроме Ангелины. С ней мы подстраиваем все так, чтобы организовать дела компании в мое отсутствие. Фактически, она и так ею руководит, ибо я ни черта в этом не понимаю. Закончив, женщина крепко меня обнимает и просит держаться. Я обещаю вернуться через пару недель. Сам отъезд тоже держится в секрете. В назначенный день я собираю вещи, умещаю все в чемодан и рюкзак. Звоню только одному человеку и прошу встретиться со мной в аэропорту. Туда еду на такси. Журналисты у башни уже не дежурят, поэтому я без препятствий выхожу из здания. В зале ожидания, как я и просила, меня находит майор Гром. — Ты что задумала? — угрюмо спрашивает он, глядя то на меня, то на чемодан. — Отпуск, — отвечаю и лезу в рюкзак. Достав оттуда конверт, протягиваю ему. — Держи. — Это еще что? — настороженно интересуется майор, вертя его туда-сюда. — Прощальный подарок. Открой. Гром еще некоторое время осматривает конверт, затем открывает, нахмурившись, рассматривает содержимое. Настороженность сменяется удивлением. — Это?.. — Ага. Билеты в Диснейленд в Анахайме. Я расспрашивала твою девушку о том, что можно подарить тебе на прощание, ну и… Вот. Мы с ней все предусмотрели. Плюс билеты на самолет и номер в отеле, все оплачено. С визой помогут. Мы выбрали такую дату, чтобы ты успел ее получить. Не отвертишься. Игорь переводит взгляд с конверта на меня и, кашлянув, спрашивает: — Зачем? — Поблагодарить. Извиниться. Я знаю, что никакие подарки не искупят всех тех неприятностей, которые мы с Разумовским тебе доставили, но хоть чуть-чуть. Гром смотрит на билет в моей руке и, прищурившись, уточняет: — Когда обратный рейс? — Нет обратного рейса, — грустно улыбнувшись, отвечаю. — Я не вернусь. Не могу здесь находиться без него. Весь этот город… Все здесь не дает успокоиться и принять. Я… — Покачав головой, вешаю рюкзак на плечи. — Это прощание, Игорь. Прости за все, если сможешь. И спасибо. — Почему здесь только я? — Так проще. Ладно. Мне пора. Я коротко обнимаю его и берусь за длинную ручку чемодана на колесиках. Остановить меня Гром не пытается, лишь кивает, опустив голову.

***

В декабре туристам, судя по всему, не особенно нравится посещать Венецию. Я их в чем-то понимаю, потому что в день моего приезда весь город утопает в тумане. От влажности волосы тут же начинают завиваться и теряют всякий намек на укладку. Я захожу в свой номер в Мореско и в очередной раз убираю с лица непослушные пряди. Мой багаж уже стоит в прихожей, видимо, его принесли, пока я оформляла все необходимые документы с администратором. Скинув пальто, я вешаю его в шкаф. Чемодан оставляю посреди спальни. Номер красивый и очень уютный, небольшой балкончик открывает чудесный вид на канал. Я рассматриваю светлые обои со старинным орнаментом, останавливаюсь возле зеркала, которое висит рядом с большой кроватью. Усмехнувшись, убираю волосы назад. Вид осунувшийся, но могло быть и хуже. На шее висит долбанный кулон в виде клыка. Я зашториваю окна. Для прогулок слишком поздно, рейс я выбрала не самый удачный. Открыв чемодан, начинаю готовиться ко сну.

***

На следующий день погода значительно улучшается. На улице градусов двенадцать, на солнце, которое решило меня поприветствовать, даже больше. Вся следующая неделя пестрит дождями, поэтому можно смело сказать, что везение повернулось ко мне лицом сегодня. Я не спеша завтракаю в номере, устроившись напротив балкончика. Вид нереально красивый, даже несмотря на влажность, окна закрывать не хочется. Воздух после вчерашнего тумана еще кажется тяжеловатым, но к полудню все нормализуется. Тогда-то я и выхожу из номера, переодевшись из халата в темно-коричневые брюки, синюю рубашку и утепленный черный жакет. С собой беру небольшую сумочку, темные очки и на всякий случай пальто. Его всю дорогу несу в руке, потому что солнце согревает даже тогда, когда я иду вдоль канала. Сообщение своей семье и агенту я написала еще вчера, когда заселилась в номер. Решение одобрили, но за спонтанность ругали. Я не стала упоминать, что обратный билет не покупала. Миновав оживленную улицу, я сворачиваю в переулок, а потом в еще один и еще, и еще. Останавливаюсь на небольшом мостике, соединяющим две улицы. Как уже говорилось, туристов сейчас в Венеции немного, поэтому возможность уединения очень даже реальна. Я вешаю пальто на потрепанные каменные перила и смотрю на неспокойную воду внизу. Отвернувшись от солнца, снимаю очки, вешаю их на ворот рубашки. Постояв еще немного, стягиваю с шеи кулон. Смотрю на него последний раз, затем вытягиваю руку над водой, держа украшение только за цепочку. По спине проходит озноб, я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Так должно быть. Вода внизу из-за тени от ближайших домов кажется черной бездной. Я разжимаю пальцы. Чтобы перехватить цепочку удобнее и, повернувшись, швырнуть кулон в сторону. Поймал, можно было не сомневаться. Следом за кулоном на него налетаю я. Олег не сопротивляется и мужественно терпит удары кулаками в грудь и выкрики о том, насколько же у него козлиная душа. Я хватаю его за воротник плаща и сильно встряхиваю. Глядя в спокойные темные глаза, гневно спрашиваю: — Вы совсем охренели?! Я несколько часов думала, что вы умерли! Я почти мечтала о том, чтобы меня сбила фура, я прострелила на кухне окно, думая о том, как бы его посильнее разбить и выйти из него! А если бы я не заметила этот чертов кулон?! Если бы не увидела гравировку?! Если бы вообще до офиса не доехала?! Что за вата у вас в башке?! У меня не видно седых волос только из-за того, что они и так светлые! — На самом деле, — говорит Олег, отцепляя мои руки от своего воротника, — я с тобой отчасти согласен. Но времени было очень мало, пришлось работать с тем, что есть. — Ты, — цежу я и отталкиваю его. Верчу головой по сторонам. — Где он? — На другой улице, — отвечает Волков. Взяв мое пальто, жестом приглашает пойти за ним. — Я случайно назвал ему неверное направление, чтобы первую волну ты вывалила на меня. — Сейчас расплачусь от твоего благородства. Какого хрена произошло? Ты хотя бы примерно представляешь, сколько раз за эти полтора месяца я думала, что сошла с ума и вижу то, чего нет, а гравировка ничего не значит?! — Представляю, — очень серьезно говорит Олег. — Прости, Ася, я подумал о том, что нужно было сунуть кулон тебе в карман, когда было уже поздно. — Ненавижу вас, — мрачно заявляю, швыряя в него очки. Их он не ловит, и они разбиваются о плитку на дорожке. — Почему нельзя было устроить это вместе?! — Нужно было, чтобы все поверили в произошедшее. Ты действительно хотела бы подвергнуть свою семью такому испытанию? Мудаки. Нет, конечно. Но я и себя не хотела бы ему подвергать, а потом полтора месяца цепляться за чертову гравировку на кулоне с указанием места, времени и даты. Даты в будущем времени. Порой я действительно думала, что схожу с ума и верю в свои домыслы. Но я отлично понимала, что это не домыслы. Гравировка настоящая, и ее просто не могло быть на кулоне раньше. Когда я немного пришла в себя, Марго отследила, где Волков использовал свою банковскую карту. Он оставил кулон в офисе не просто на память. Мудаки! Мы останавливаемся на небольшой площади, где Олег осматривается. Людей не так много, а высокую фигуру в толстовке с накинутым капюшоном я узнаю сразу. Он стоит возле входа в переулок и растерянно оглядывается, сжимая в руке телефон. Заметив нас, делает шаг вперед, роняет мобильник. Запнувшись, наклоняется и подбирает его, неуверенно замирает на месте. Похоже, вид у меня не самый доброжелательный. — Вполсилы хотя бы, — просит Волков. — Почему печать не работает? — спрашиваю я и сую ему свою сумку. — Работает. С оговоркой. Он сам тебе расскажет, не хочу объяснять эту метафизическую чушь. Я сжимаю руки в кулаки и иду вперед. Небольшие каблучки моих полусапожек громко отсчитывают, сколько секунд кому-то осталось жить без сломанного носа. Разумовский, вполне живой и временно здоровый, обреченно стоит, спрятав мобильник в карман. Я останавливаюсь прямо перед ним, руки так и чешутся как следует врезать придурку, вложив в этот жест все то, что я пережила в те несколько часов. Как-то сопротивляться он все равно, похоже, не собирается, только жадно всматривается в мое лицо своими невозможными синими глазами. Протягивает руку, но не касается даже плеча. Я хватаю его за ворот толстовки и притягиваю ближе, обнимаю, вцепившись так, будто его вот-вот грозятся забрать. По Сережиному телу проходит крупная дрожь, он зависает на пару секунд, а затем прижимает меня к себе и тихо шепчет: — Прости меня, прости, пожалуйста, прости. — Еще хоть раз, — предупреждаю его, обрывая поток извинений. — Никогда больше, — отчаянно заверяет Разумовский. — Ася… — Заткнись. Я знаю, что это идея Птицы. — Мы объясним все, обещаю, но ты… Ты ведь нашла кулон. Ты все поняла. Я отодвигаюсь, и он отпускает меня, хоть и не сразу. Поправляет капюшон и смотрит покрасневшими глазами. — Я несколько часов думала, что вас больше нет, — четко и ясно сообщаю, едва удерживаясь от того, чтобы опять позорно разреветься прямо сейчас. — Несколько часов. Я думала… Замолкаю, чтобы перевести дыхание, говорить об этом становится почти невыносимо. Разумовский зажмуривается, обнимает мое лицо ладонями и шепчет: — Прости меня. Мы должны были защитить тебя от них, нужно было, чтобы они поверили, прости. Рубинштейн сказал слишком поздно. Птица… Ему пришлось. Я не оправдываю все эти действия, ведь и сам играл по его правилам последние полтора месяца, но… — Дай мне с ним поговорить. Сережа вздрагивает. — Ася, чтобы заглушить печать так надолго, был только один выход. Я отталкиваю его и, насторожившись, спрашиваю: — Вы что натворили? — Тири знает, — вздохнув, говорит Сережа. — Кто бы сомневался. — Она сказала, что если подавить его таблетками, то… — Вы чокнулись?! — не выдерживаю я. Несколько человек на нас оборачиваются. Понизив голос, шепчу: — Ты что, серьезно глушишь его таблетками? — Он сам их принял в тот день, — качает головой Сережа. — Тири помогла немного, но все остальное время… Да, я пил таблетки, когда Олег мне все объяснил. Я… Я хотел сорваться к тебе, как только пришел в себя, я… Олег сказал, что оставил кулон с сообщением. — Он горько усмехается и совсем уж тихо добавляет: — Возможно таблетки были кстати. Я бы не смог, наверно. Мы начали снижать дозу к этому дню, Птица должен скоро очнуться. Я не знаю, что сказать, да и не хочу больше ничего говорить, поэтому просто утыкаюсь Сереже в плечо и позволяю себя обнимать. Вот дурак, боже. Он ведь так боялся этих таблеток, я до сих пор помню тот сон, где был лишь маленький кусочек душной тьмы. — Давайте уйдем с улицы, — предлагает Олег, подходя к нам. — Хвоста за тобой не было, я проверил, но рисковать не стоит. Кивнув, отстраняюсь и беру Сережу за руку, крепко сжимаю. — Где вы остановились? — Квартира неподалеку, — хрипло отвечает Разумовский. — Двигайте, — поторапливает Олег, возвращая мне сумку. — Я провожу вас и отправлюсь по делам. Хочу еще раз все проверить. — Ася, мы вместе? — спрашивает Сережа перед тем, как последовать за Олегом. Помедлив, отвечаю: — Не знаю.

***

Квартира, купленная на имя Александра, блин, Воронова, находится на последнем этаже под самой крышей, с выходом на нее. Небольшой участок огорожен заборчиком, здесь же пара кресел, которые сейчас обтянуты целлофаном, и столик. Пока Олег с Разумовским разговаривают, я брожу по светлой гостиной, совмещенной со столовой. Здесь несколько дверей в разных частях помещения, видимо, там спальни и все остальное. Дождавшись, когда Волков отправится искать шпионов, Сережа закрывает за ним дверь и скидывает капюшон, нервно взъерошивает волосы, которые стали сильно короче. — Новая стрижка, — хмыкаю, присаживаясь на диван. — Тебе идет. Знаешь, если бы мы успели пожениться, я бы сейчас потребовала развод. Разумовский кивает и подходит, опускается передо мной на колени. — Знаю, — отзывается он, кивнув. — Итак, что там с культистами? — Они думают, что я мертв, — тихо говорит Сережа, робко глянув на меня. — Мы следим за их действиями дистанционно, ищем тех, кто им помогает. Подготавливаем контрмеры. Ася, я… Пойму, если ты пошлешь меня куда подальше, правда. Не сдамся, но пойму. — Понятливый ты мой, — умиляюсь, приложив руки к сердцу. Сережа вздрагивает и опускает голову, мелко кивает. Перестав кривляться, выпрямляюсь и касаюсь его подбородка, приподнимаю, чтобы он посмотрел на меня, и очень серьезно заявляю: — Ты, Разумовский, мне еще фамилию должен, поэтому вот так вот просто не отделаешься. — Ася, — шепчет он. Все, не могу. Позже я еще расскажу ему, какой он идиот, а сейчас наклоняюсь и мягко целую искусанные губы, чувствуя, как слезы все-таки стекают по щекам, потому что это ощущение кажется таким забытым и одновременно родным. Сережа подается вперед, едва я пытаюсь отстраниться. Подвинувшись, перетягиваю его на диван и только после этого, продолжаю поцелуй, соленый и отчаянный. — Я люблю тебя, — шепчет Сережа, едва отстраняясь. — Я так сильно люблю тебя, Ася. Прости меня за те несколько часов. — Он обнимает меня, жмется к мокрой щеке своей такой же. — Что мне сделать, Ася? Что угодно, пожалуйста. — Замолчи, — прошу я. Он опускает голову и притягивает еще ближе к себе. — Скажи, что это на самом деле, пожалуйста. — Я здесь, — тихо заверяю, окончательно отпуская внутри скрученную в узел душу. — Я здесь, солнышко, здесь. Мы вместе, слышишь? И лучше тебе побыстрее найти способ разгрести все это, потому что я хочу получить твою фамилию. Я не могу удержаться, вновь целую его, наконец-то вновь утопаю в таком родном тепле и ловлю отчаянные признания в любви, сама постоянно напоминая: — Мы вместе, Сережа. Все произошедшее кажется сном, одним сплошным кошмарным сном, потому что я только сейчас могу нормально дышать. Если бы это действительно случилось… Я заверяю Сережу, что все по-настоящему, но сама только сейчас верю в это, когда обнимаю его, слышу, как быстро бьется сердце. Он здесь, он жив, мы оба живы. — Мы вместе, — вновь повторяю я.