Рана

      Время замерло, как мгновение до смерти. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю. И, если время замерло, то замерло оно как смола, а я была попавшим в западню комаром. Братья починили машину. Дорога продолжилась и казалась бесконечной. За окном пробегали темно-оранжевые пшеничные гектары, коровы, мирно пасшиеся на полях, фермы, маленькие городки, похожие на Хоукинс. В них также с наступлением ночи стелился белёсый туман, и лунный свет синел, кутаясь в него. Город затухал, как свеча, стоило сгуститься темноте. Одна школа на всех. Один крохотный кинотеатр, где мы посмотрели прямо в день премьеры «Волчонка» с Джеем Фоксом в главной роли.       Я смеялась. Рисовала. Пыталась писать. Попросила Джонатана научить меня фотографировать и снимать видео. Но внушительная часть меня дремала. Даже когда я обнаружила Джойс, рассматривающую фотографии некого пухлого довольно улыбающегося мужчины в костюме Дракулы, я, как любой нормальный друг, подошла, стёрла её слёзы и обняла. Я не заметила, как к нам присоединились Джонатан и Уилл.       В той ночи, что пришла через несколько других городов и гостиниц, стонал ветер и холод скребся в наши окна. Громыхало, вспыхивая, крича и обливая черную кожу небес белым сиянием, ненастье. Я лежала под одеялом, и свет фонарика падал на комиксы о Диане Принс. У той были смешные синие трусы со звёздами, золотой обруч на чёрных волнистых волосах и облегающий красно-желтый костюм без рукавов. Лассо, которым она заставляла людей говорить правду, меч, служащий на благо людей были ей оружием, и Макс часто говорила, что хочет один из таких атрибутов. Лучше меч, им легче махать.       Под комиксами лежала рация. Я надеялась, друзья придут к «Церебро» и пошлют сигнал. Но рация не издавала ни звука. Последними моими сокровищами были письмо Хоппера и фланелевая рубашка, подаренная Майком. Я помяла её, прижала к груди. Перечитала письмо. Попыталась настроить рацию (мало ли?), но наткнулась лишь на шум… шум междоразума.       Я выключила фонарик и закрыла глаза. Ничего не произошло. Сколько бы я ни напрягалась, усилия были напрасными, и вот тогда силы покинули меня. Упав на подушку, я, вгрызаясь в одеяло, заплакала. Отчаяние, бездонное, как озеро, обняло меня. Я неправильная даже там, где, казалось бы, невозможно: я, девочка, потерявшая свой чудесный дар, оказалась с отклонениями не только в развитии, но и в социальном, сексуальном плане. Я лгунья, лицемерка… я грязь! Я проклята, и мое проклятие распространяется на всех, кто мне дорог.       Я не позволила себе фантазировать, гадать, желать. Мне стало противно от того, что даже здесь я облажалась. Вот бы поговорить с Макс и Майком, а если не с ними — с кем-то, кто понял. Я больная, и мне хочется знать, как с этим справиться, но кого спрашивать, если это неприлично? Я вырвала образ Мэйфилд из сердца, точно сорняк. Я постаралась забыть её всю и заменить Майком, ибо Майк Уилер — норма.       Странно было видеть вместо него её. В зелёном, как лето, платье, с рассыпавшимися за спиной огненными волосами, с блеском в выразительных глазах и со светом, бросаемым диско-шаром, на веснушчатых щеках. Она положила руку на мою талию, я свои — на её плечи. И мы танцевали, сосредоточенные друг на друге, не замечавшие удивленных взглядов мальчишек. Затем мы переместились в «Старкорт», и я обнимала её, давящуюся хриплым стоном, сомкнувшую пальцы на обагрённой кровью рубашке крепко сложённого, атлетичного юноши. Я гладила её по лицу и говорила, все хорошо, все хорошо, Макс, мы справимся. Она накладывала пластырь на мою коленку сразу после столкновения с мусоркой. Она так близко… лишь подтянись, и наши губы соприкоснутся.       Я проснулась. Пустота вместо сердца стучала в груди. Ничего. Никаких чувств, ни положительных, ни отрицательных. Это лучше, чем чувствовать все и сразу.