Рана

      Он сорвался с места, точно сошёл с ума, и я вжалась в кресло, чувствуя, как каменеют ягодицы и, кажется, напрягается очко. Я слышала сквозь рёв мотора и свист колёс, что хулиганы кричали нам вслед и обещали вздуть как следует. Только это были уже не детские угрозы, вроде «Подвешу за трусы», «Помочусь в твой стакан, а ты и не узнаешь», «Распишусь в туалете от твоего имени». Они хотели убить Уилла и меня. Они хотели… исправить нас.       Джонатан Байерс вдруг остановился, и машину шатнуло. Чуть не врезавшись номерным знаком в бордюр, зато резко качнувшись вперед, мы с Уиллом ударились о спинки передних сидений. Джонатан заглушил мотор. Перегнулся, посмотрел на нас, и от этого взгляда тёмных, чисто байеровских глаз, мне стало худо. Русые волосы ниспадали на его потный лоб, щеки горели багрянцем, грудь вздымалась, как после продолжительного бега. Он ничем не отличался от меня и своего брата в этот момент. Затем Джонатан коснулся губы Уилла, заставив того отпрыгнуть и сморщиться. Потом посмотрел на меня — всю ту же, только с огромным черно-фиолетовым пятном на щеке.       — Что случилось? — поинтересовался он вкрадчивым, тихим голосом.       Только тогда я поняла, что Уилл плакал. Как и кровь, с его носа свисала длинная зелёная сопля.       — Тебя не должно это интересовать, — сквозь плач произнёс он. — Не должно.       Я хотела все рассказать Джонатану, но Уилл так крепко и больно стиснул мое запястье, что я подавилась словами. Он громко сглотнул. Его пальцы были холодными, как снег.       — Уилл… братишка… — Джонатан натянуто улыбнулся. — Оди… вы можете мне сказать.       Я могла бы соврать, сказав первое пришедшее на ум: он защитил меня от пары ублюдков, которым не понравился мой прикид, или пристававшие с явным намерением познакомиться. Но тогда у Джонатана возникли бы вопросы, почему они ударили меня, более того, он бы сообщил маме, и та бы незамедлительно доложила директору. Первый закон школы: не ябедничать, не то у обеих сторон будут проблемы. Уилл, научивший меня этому закону, переглянулся со мной. Те говнюки тоже не будут говорить о произошедшем. И мы не станем.       Чувство справедливости, доставшееся мне от двух лет жизни с Хоппером, взбунтовалось, разожглось. Эта справедливость с голосом глубоким голосом шерифа звенела в ушах: «Скажи правду! Скажи правду, и пусть эти твари поплатятся! Ты же чертова дочь полицейского!».       И стало ясно, что нужно сделать.       — Только не говори маме, — сказала я. — Первое правило школы: не быть стукачом.       Джонатан открыл рот, собираясь сказать, наверное, какое глупое это правило, и… закрыл обратно. На его лице промелькнули сотни чувств, и оно незаметно преобразилось — из испуганного в понимающееся, из понимающего в ещё более испуганное и злое.       — Ты знаешь, — голос Уилла. — Не так давно и сам был школьником.       Он кивнул. Его кадык бежал вверх и скатывался вниз, как качающийся холмик. На шее проявилась влага. Он зажмурился, вжался лицом в руль и вздохнул.       — За что вас избили? — снова спросил Джонатан.       — Я… — я замялась. И улыбнулась возникшей идее. — Уилл спас меня от хулиганов. За то, что я случайно наступила одному придурку на ногу. Я стала извиняться, и он толкнул меня. Слишком сильно. Меня приложило дверцей шкафа. А потом того идиота толкнул Уилл и…       Он смотрел на меня со смесью благодарности и горечи. Почему? О, брат, почему ты так боишься? Что знали о тебе те хулиганы, чего не должна знать семья? Я думала, это из-за внешнего вида. Но это… это слово… это «Мы вас исправим, сучки!»… как он сказал? «Педик»? Что это за слово?       Мы держались за руки и молчали, пока не приехали домой. Уже там, тихо забравшись в мою комнату, я и Уилл сели на кровать в ожидании Джонатана, который хотел незаметно пронести все необходимое.       — Сильно болит? — спросил он.       — Лучше о себе беспокойся, — я пожала плечами. И добавила с доброй издевкой: — Герой.       Он закрыл глаза и снова открыл: в обоих блестели слёзы.       — Зачем ты солгала? Друзья не…       — Я уже сотни раз нарушила это правило, так что пошло оно к черту, — разозлилась, сама не знаю на что. Я крепко стиснула края кровати, и костяшки пальцев побелели. — Тем более, ты, кажется, не хотел… чтобы Джонатан знал правду. Почему?       Уилл отвернулся.       — Ты знаешь о педиках? Так вот знай, Оди, меня считают педиком. Папа. Мальчишки в Хоукинсе. И здесь. Потому что я выгляжу, как педик, и веду себя, как педик.       — А кто такие педики?       — Больные люди. Но я не один из них, можешь мне поверить. Я. Не. Педик, — коротко, надрывно. Будто его речь рассекли ножом и поделили на три ровные части, в каждой из которых Уилл спрятал щепотку своего обруганного сердца: «Я. Не. Педик».       — Но ты ведёшь себя нормально, — заспорила я. — Не кусаешься, не орешь ни на кого, не пытаешься побить. Ты любишь «Подземелья и драконы», рисование и свою семью.       — В том-то и проблема, Оди, — он уставился на меня, словно я маленькая и глупая. Впрочем, это было недалеко от истины. Я была большой, но глупой. — Все, кто добр — становятся педиками в глазах окружающих. А знаешь, почему педики больные? Потому что они ведут себя, как женщины и, как женщины, любят мужчин. А женщины, по их мнению, то бишь «бабы» — бесхребетные, терпеливые и добрые донельзя.       О. Хотелось сказать, что те парни ошиблись: они учуяли настоящего педика совсем близко и спутали того с Уиллом. И не стала. Если это считается оскорблением, и педики даже Уиллу кажутся ненормальными и больными, лучше не говорить. Хотя можно ли быть педиком женщине, девушке? Нет, это геи. Я би, и это ещё страннее.       Джонатан тихо прикрыл за собой дверь. Подмышкой он держал аптечку, в руке — салфетки и, как ни странно, лопатку, как ту, что попросил меня сжимать зубами, когда вытаскивал из меня часть Истязателя Разума. О ком ещё Дастин говорил? Воин, бард, маг, варвар… целитель. Джонатан был нашим целителем.       — Тссс, — он приложил палец к губам. — Историю о том, что с твоим лицом, потом состряпаем.