Рана

      Скрывать побои от Джойс было сложно, но мне удавалось. Хотелось сказать, как есть, хотелось излить душу, но в те моменты я думала, что начнётся, когда она узнает. Начнётся конец света. Школа превратится в настоящий Ад, дом — в крепость. Джойс поднимет тревогу, глаза будут лихорадочно бегать, по шее стекать пот, дышать станет труднее. Может, она, как обычно, учудит нечто невероятное и безумное: будет угрожать тем детишкам топором или заставит меня и Уилла подлить им в еду немного алкоголя.       Я любила Джойс, но, признаться, и боялась тоже.       «Дорогой Майк,       Это пишет Одиннадцать. После нашего первого за этот месяц созвона Джойс объяснила, что в нашей нынешней ситуации лучше пользоваться почтой, а я и не против. У меня все отлично. Я хожу в отличную школу, и там я завела много новых друзей. Они не похожи на вас, но они приятные. Меня хвалят по математике и вечно ругают по гуманитарным наукам. А ведь странно. Я же сейчас много читаю и хочу начать писать. Я так счастлива, Майк, на новом месте, среди новых людей и с новыми, обычными, подростковыми проблемами! Так счастлива, что трудно дышать. А ты счастлив?       С любовью,       Твоя Оди.».       Я зло стиснула зубы. Неискренне. Грязно. Скомкано. Мне хотелось разорвать это письмо и запихать поглубже в мусорное ведро, но остановила себя мыслями, что второй вариант может получиться ещё хуже. Я перечитала написанное, исправила все ошибки, что нашла, и откинулась на спинку стула. В комнате царил тусклый и серый полусумрак, тянущийся, как вязкий просроченный кисель. Под бровью разрасталась боль, будто туда врезались тысячи крохотных закалённых в печи мечей.       Я поняла, почему оно такое дурацкое, будто написанное идиоткой, когда собрала конверт точно по инструкции Хоппера. Сердце упало, тяжёлое и холодное.       Мне не хотелось писать ему, человеку, который любил меня, любил, вероятно, по-настоящему, но лишь как супергероя. В нем горела страсть, как в романтических фильмах, и ещё не наступил период, когда любовь проверяли на прочность рутиной: когда поцелуи больше не вызывали удары током, «Я люблю тебя» воспринималось как нечто само собой разумеющееся, но всегда тёплое и приятное. Я сомневалась, что он бы наступил, потому что образ Майка таял, чувства к нему стыли, а сам Майк вёл себя как прежде — беспечно, по-свойски и глупо, будто ему мозги отшибло от чувств.       А может, это я чего-то не понимала, и во мне говорила болезнь.       Я решила переписать, вызывая в памяти блики — отголоски прошлого, такого пугающего, но по-детски беспечного. Те блики пахли подвалом, на ощупь были, как платье розовое платье Нэнси, по вкусу, как вафли с кленовым сиропом, и звучали мальчишеским смехом вперемешку с хлопком взмывшего в воздух грузовика и моего яростного крика.       Я открыла глаза и увидела их: мальчишек, черноволосого и русого, испуганных и радостных. Больно… боль, она разрасталась, как трещина, что я создала в нашем мире… я плачу… из носа течёт липкая, горячая, пахнущая солёным железом кровь.       Это я монстр. Я открыла Врата.       И я заставила себя поверить, что все ещё люблю Майка Уилера больше, чем друга, больше, чем что либо на свете. Ведь это он меня спасал. Он за меня волновался. Он любил меня. А Макс Мэйфилд будет противно от моих дурацких чувств. Пора взрослеть и принимать правила игры, верно?