Рана

      Я стала её хранителем. Я сидела на кромке сна, на дне и в поднебесье, наблюдая за Макс. Сны её, чёрные, непроглядные, метались по междоразуму, как пойманный в ловушку зверь. Она целовалась с Лукасом, причиняя мне боль сильнее, чем от ножевого ранения, и бросала его, когда узнавала, что Лукас теперь с другой. Макс бродила по кладбищу и неизменно возвращалась к Билли. Она сидела, окружённая наставленными на неё пистолетами, и ждала.       А я наблюдала и ничего не делала.       Я вообще старалась не думать о нашей связи. Это было либо само собой разумеющееся, что между нами протянута невидимая прочная нить, либо неловко, неприлично. Это все равно что тыкать инвалиду в его отрезанные ноги и спрашивать: «И как ты добрался до моего дома?». Но я задавала себе этот вопрос по утрам, когда не обнаруживала крови на лице и не могла даже дверь открыть силой мысли.       Никаких способностей. Только пустота.       — Одиннадцать! — она звала меня. — Одиннадцать! Одиннадцать… Одиннадцать…       Я пряталась и презирала себя всей душой. Наконец мне представился шанс вернуться к Макс, рассказать ей, кто я и что чувствую к ней. Я могла бы не бояться сорняка в своей груди, как не боялась своих сил просто потому что у других их не было. Но я знала — так нельзя. Это неправильно, кормить Макс общением по ночам, говорить с ней, как раньше, объясниться, сломав нашу дружбу, или лгать, ощущая в груди мерзостное холодное чувство.       — Я знаю, ты здесь!       Молчание. Молчание даже когда отчим поднимал руку на Билли, а тот, пронося насилие, подаренное отцом, бил её. Я чувствовала себя трусихой и последней сукой. Я видела, как она страдала, и ничего не делала. Нечто, потерянное в огне фейверков, пожаре и смерти Хоппера, возвращалось на своё место и ныло, когда я бывала в темноте. Я чувствовала себя цельной и могла снова радоваться жизни. Или наоборот — думала, что сейчас совсем сломаюсь и умру.       Макс перестала звать меня, и я стала лишь наблюдателем. Я смотрела, как она седлает скейт и летит вниз по наклонной, как она ныряет в солёные волны, как угоняет тачку Билли и уезжает прочь из Хоукинса.       Да. Я лишила её надежды на исцеление, если она надеялась, что это сделаю я — заделаю рану, оставленную уходом брата.       Что до новой семьи, то они преподнесли мне массу сюрпризов. За две недели до декабря Джойс решила нарядить искусственную ёлку и попросила меня забежать к старшему брату, чтобы забрать у него стремянку. Я ещё возразила, зачем нам ненастоящая, если кругом живые деревья, бери топор и руби. Только позже я узнала, что в Мэне существовала пара законов на сей счёт. Я забежала к Джонатану и в недоумении уставилась на него. Вся комната его была в дыму, и во рту у него лежала сигарета, кусок бумаги, обмотанный вокруг какой-то желто-зелёной травы. Я зажала нос и, решив, что это какая-то из множества маленьких странностей Джонатана, просто взяла стремянку и ушла. Он провожал меня взглядом, полным ужаса. Про Уилла мало чего можно сказать. Разве что он снова получил на перемене, но отделался лёгкими синяками. Будь я рядом, уверена, показала бы засранцам, где раки зимуют.       Подготовка к Рождеству шла полным ходом, а с ней и подготовка к школьному торжеству. У нас, как я поняла, тоже будут танцы, напитки, еда, прекрасная музыка и сверкающие наряды. Я делала вид, что не беспокоюсь, что все хорошо, и каждая клеточка тела трепещет от возможности теснее познакомиться с одноклассниками. Однако издевательства продолжались и, более того, к ним подключилась метившая на роль королевы будущего бала белокурая красотка из класса.       Может, мое подавленное состояние сказывалось на Макс, но в тот месяц её сны стали ещё темнее и опаснее.       Ночь с семнадцатого по восемнадцатое ноября была дождливой, и перестук капель по стеклу доносился даже до сюда. Я смотрела на Макс, что, убегая по длинным пустым коридорам, всегда возвращалась в центр здания. В центр своего дома в Калифорнии, небольшого, но точно не такого крохотного, как в Хоукинсе. Мы с ней слышали, как капли резонируют, будто эхо до своей причины, с чьими-то шагами.       — Мааакс, — я обомлела, нет, застыла, решив, что все это правда, и Билли действительно здесь. Его голос звучал в белых стенах и мигающих лампах. Его силуэт мелькал на периферии зрения. — Макс, где ты?       Она раскрыла рот в неродившемся крике и понеслась прочь. Через двери, через стены, через длинные коридоры. Под её ногами скользил зелёный линолеум, точно не из дома. По её коже скакали тени, ибо свет то умирал, то возвращался. Лишь слышалось частое дыхание Макс и биение сердца, готового остановиться от страха.       Я летела за ней, не зная, чего хочу — раскрыть себя и спасти её или просто знать, что будет дальше. Ведь это не первый подобный сон. Раньше Макс, лёжа в постели, воображала, как прыгает в пропасть, разбивается вместе с матерью в автокатастрофе, позволяет Билли утащить себя в его могилу. Я почти догадывалась, чего она хочет, но ответ ускользал, ускользал, как возможность помочь.       «Проснись, проснись, проснись», — говорила я ей. Макс Мэйфилд не слышала.       Во мгновении между бликами света и густой фиолетовой тенью проявился силуэт. Широкие руки, крепкие мускулы. Чёрные зрачки глаз. Белая рубашка с кровавым пятном от груди до живота. Он смотрел на Макс и исчез, и я хотела предупредить — он был за твоей спиной и может появиться перед лицом в любой момент, он может убить тебя, давай же, Максин, проснись, проснись!       Как и все сны до него, этот закончился смертью. Я не видела, сколько слышала, как хрустят кости моей подруги при встрече с Билли и как она кричит, захлёбываясь в кровь. Она упала, и Билли насел на неё сверху. Он ударил её — прямо в нос и губы, лопнувшие, как ягоды. Он ударил её снова — ножом в живот, выбивая жизнь. Он бил её, бил, бил, бил, мстя и упиваясь болью Макс. Хлестала лишь кровь и звучал её вопль.       Я вцепилась в плечи Билли и пыталась оттащить его, но сотворённого им нельзя было отменить. Я оттаскивала Билли, а Макс хрипела, говоря о чем-то и приветствуя смерть затуманенным взглядом. На её щеках вместо веснушек — россыпь рубиновых капель.       Я смотрела в темноту своей комнаты и горько плакала. Меня беспокоил праздник, платье на который я стала выбирать заранее, как не любят меня одноклассники, что я забыла о родных сердцу людях. Я забыла, что умер Хоппер, что должна спасти Макс, если могу, но я не спасала.