Рана

      Я написала ей письмо, скомкала и бросила в мусорку. Вместо него я написала другое — ей, Майку, всем друзьям из Хоукинса. Мы редко переписывались. Она предпочитала не делиться своей болью, и я делала вид, будто не замечаю этого. Скотский ли это поступок? Определённо. Но куда себя деть и что делать с Макс, я не знала. Я чувствовала себя бесполезной, если не бессмысленной, и хотела, чтобы все это кончилось, и я вернулась в лето, которое все перевернуло, и остановить этот ужас. Нить между мной и Макс натягивалась, звеня от напряжения. Я слышала гул её далёких мыслей и как, вопреки всему, бьется её разбитое сердце. В ту предрождественскую пору я хотела быть с ней, это желание было таким огромным и мощным, что оно душило и физически истощало.       Макс стала горой на моей спине, которую я носила со смесью страдания и удовольствия. В редкие проблески, когда её сны пахли карамелью и находились в уютной комнате с большой кроватью, я всегда приходила к ней и смотрела, чем Макс занимается. Она говорит Лукасу, которого там не было, насколько сильно любит его и как страстно желает станцевать с ним на зимнем балу. Она рассказывала отцу, что у неё почти все хорошо, что они с матерью уже встали на ноги и вернулись к нормальной жизни. Или Макс оказывалась на холме, посеребрённым звёздным инеем, и дышала пропитанным свободной воздухом, и тогда я держалась рядом, борясь с нуждой взять её за руку.       Все случилось, когда шестого декабря я остановилась у входа в магазин, украшенный к Рождеству, и затылок мой усеяло мурашками.       Я увидела, как наяву, падающую со скейтборда Макс, слетающие с головы наушники, кровь на разодранной ладони. Я вошла в этот миг, покинув тело, и оказалась совсем рядом с Макс. Она лежала посреди школьного двора, дыша холодными облачками пара. Её обходили стороной, как прокаженную, и никто, даже друзья, не помог встать. А Макс было плевать. Чем ближе Рождество, тем сильнее тревога и боль, точно в грудь вбили осиновый кол. Она лежала на льду, морозя спину и не заботясь о себе. Что, говорила она себе, стоит моя жизнь, если я убила своего брата?       Волосы на голове зашевелились от страха. Я присела рядом с Макс и, действуя на бездумных инстинктах, взяла её за руку и подняла. Она не весила почти ничего, а её не раненая ладонь, холодная от ветра, крепко сжала мою.       Мы смотрели друг на друга. И она снова спросила, будучи совсем близко ко мне:       — Оди?       Я стиснула её пальцы, не в силах ответить. Тысячи мыслей звучали в ушах. Я могу сказать, что это я, бросить все и приехать в Хоукинс, чтобы быть вместе с ней. Я могу промолчать и снова сломать Макс. Я могу, как чокнутый сон, обнять её и исчезнуть. О большем я не смела мечтать: об украденном поцелуе, о сцене из журналов Уилла.       Я прикоснулась к её щеке и улыбнулась, чуть не плача. Цельность. Да, только с ней чувствовала себя цельной, завершённой, как статуя, обретшая душу. Нить между нами вибрировала, донося до меня её мысли: как Макс рада видеть меня, её недоумение и усталость. Я держалась за эту нить. Я хотела ощутить себя с Макс в полной мере.       — Я…       Но меня прервали. Оттолкнули с неведомой силой, заставив поскользнуться и уткнуться боком в стеклянную витрину, рассмеялись. Я вернулась в магазин. Горели цветастые огни гирлянд. Пахло хвоей и печеньем. Люди в нелепых красных колпаках собирались в очереди и голосили на все помещение, прося уступить им место или обсуждая свои покупки. Я ещё не поняла, что Макс здесь не было, и бессмысленно пыталась нащупать её руку и найти в себе её присутствие, точно грань между нами, как двумя разными личностями, стерлась. Но Макс в Хоукинсе, а я в Карлине. И когда я осознала это, то осела на пол и без сил закрыла глаза.