Рана

      За завтраком я больше спала, чем ела. Уилл чесал нос, Джонатан агрессивно тёр глаза и делал вид, будто он хоть что-то соображает. Джойс будто не замечала ни неестественного молчания, ни напряженных плеч и усталых лиц. Она и сама была заторможенной и выжатой, как лимон. Наконец Уилл не выдержал и спросил, что происходит. Джойс не ответила, и он повторил вопрос.       Мы с Джонатаном переглянулись.       — Проблемы на работе, — она выдавила из себя улыбку. — Все в порядке, сынок.       Уилл кивнул, будто все вопросы отпали, и звяканье столовых приборов о тарелки продолжилось. Я не любила яичницу, она всегда была для меня безвкусной, водянистой, и когда я ела её, вечно думала об умерших внутри цыплятах. Мне казалось само собой разумеющимся, что в магазины поступали яйца с мёртвыми, превратившимися в желток малышами. И сейчас меня чуть не тошнило, пока я с трудом дожевывала подгоревшую корочку, запила все это чаем, быстро помыла и, взяв рюкзак, побежала к машине.       Мы ехали, боясь, что Джонатана будет заносить, но прибыли на место живыми и невредимыми. Красных пятен на шее Уилла как не было. Наверное, это связано с тем, что утром я не заметила на туалетном столике баночку с пудрой.       На уроке химии, пока все занимались практическими заданиями, я рисовала все, что придёт в голову, и пыталась по мотивам написать по маленькому отрывку. Все, что гложило, не давало жить, стало кривыми рисунками и некрасивыми, убогими рассказиками. Хоппер отворяет дверь моей комнаты, приоткрытой на три дюйма. Ко мне возвращаются силы и я перестаю быть бесполезной. Майк приезжает в Мэн, мы говорим с ним днями напролёт, и он помогает мне справиться с «бисексуализмом». И позже я помогаю уже Макс справиться с кошмарами. Как подруге. Самой обычной подруге.       Ведь люби я их обоих по-настоящему, наверное, они были бы счастливее. Майк писал бы чаще, ведь любовь не должна истекать лишь от него. Макс давно бы исцелилась. Я бы придумала, как помочь ей, и не избегала бы.       Рисунок, где я пыталась изобразить лицо Макс в момент, когда она с восторженным криком перелетела на своём скейте капот машины, я скомкала и спрятала в джинсах. Пересказ того дня, когда она впервые стала помогать мне с уроками (заданиями, которые каждый день составлял мне Хоппер) — порвала.       На перемене между седьмым и восьмым уроками Уилл Байерс достал что-то из шкафа, что-то похожее на записку, огляделся, швырнул обратно в шкафчик и направился прочь. Я наблюдала за ним, пока тот не скрылся за поворотом, и подметила, как он спешил и как сдерживал улыбку.       В столовой, я «случайно» уронила завтрак на голову той белокурой однокласснице (я лишь днём ранее узнала, что её звали Венди). Генри Крипке, неисправимый хулиган и главный поборник всего, что в его представлении было неправильным, в очередной раз отомстил мне. Я споткнулась о подставленную подножку, и котлеты с подливкой и макароны рухнули точненько на великолепную причёску Венди.       Столовая взорвалась диким хохотом. Я упала, и колени рухнули на ледяной кафель. Я не знала, что будет, если провести через человека электричество, но уверена, он бы почувствовал то же, что мои колени — сперва холодную боль, затем горячую, скрывающее эту яркую вспышку, ноюще страдание. Венди обернулась ко мне. Глаза её были закрыты, и со лба в раскрытый рот стекала подлива. Когда она показалась во всей красе, громкий хохот превратился в рев, кашель и крик, настолько, видимо, это показалось людям смешным.       Генри чуть ли не падал со смеху, держась за плечо друга. Он тыкал в меня пальцем, пока я бестолково смотрела на Венди. А затем я попыталась встать и произнесла заплетающимся, непослушным языком:       — Прости, это вышло случайно, я…       — Ты… — это было змеиным шипением из уст человека. Венди открыла глаза, и в них к моему ужасу светилась ярость, которая сносит башню.       — Непоседа Джейн испортила твою причёску, ваше величество! — Генри уже плакал от смеха. Я хотела встать и поскользнулась на размазанной котлете, и снова — удар коленом и твёрдый лёд.       — Да ей будто в волосы нагадили!       Я успела лишь развернуться к двери и проползти несколько сантиметров, задаваясь трусливым вопросом, где Уилл и почему он не заступается за меня, когда Венди на удивление сильными руками подняла меня за шиворот и…       Ничего не произошло.              Толпа взревела и тут же смолкла.       Венди улыбнулась мне, и её накрашенные розовые губы разошлись в обворожительной доброй улыбочке. Я, державшая салфетку в дрожащей руке, отступила.       — Все в порядке, — сказала Венди. — Я понимаю, что ты случайно.       — Я… — я судорожно дышала. Венди похлопала меня по щеке, не переставая улыбаться. — Мне жаль.       — Не извиняйся. Люди часто здесь поскальзываются.       Сердце билось сильно и часто, предчувствуя беду. Она выхватила из моей руки салфетку и стала вытирать длинное платье в зелёный горошек и больше не смотрела на меня. Генри непонимающе развёл плечами. А я, пока было время, бросилась прочь. Я остановилась лишь у кабинета сто семнадцать, переводя сбившееся дыхание и заглатывая холодный, сухой воздух. Колени дрожали, саднили, и боль вернулась, стоило только остановиться.       Я успела вымыть джинсы и осмотреть ушибы, до возобновления уроков просидев в женском туалете. Я смотрела на себя в зеркало, слабую, бесхребетную, не способную постоять за себя. Слёзы катились по щекам, а грудь жгло от предательства. Но это глупо, говорила я себе. Уилл мог даже не прийти на обед, с ним это часто случалось. Тем более, все обошлось. Венди, эта «стерва», как её называли в классе, пусть и была задирой, на деле оказалась не плохим человеком. Она не поддержала совместную травлю.       Я стёрла слёзы. Все хорошо. Все в порядке. Ты молодец. Я повторяла это про себя голосом шерифа, ведь он бы точно сказал это. И рана, оставленная его уходом, застонала, как в первые дни.