Рана

      «Ты мне часто снишься…», — эта фраза, вырванная из контекста, кружилась в голове весь следующий день, когда мне пришло письмо от Макс. Я понимала, почему она это написала и что все это не случайно, но все равно! Ты мне снишься, говорила Макс. Ты тоже мне снишься, хотела написать я в ответ. И от этих мыслей становилось тепло.              Уилла нигде не было. Я видела, как он снова скрылся в бурлящей толпе, до этого получив от кого-то записку, и в этот раз я не придала этому никакого значения. Но я стала волноваться, когда он пропустил историю, и мне пришлось оправдываться перед учителем, что его с самого утра мучил понос. Так я убила двух зайцев сразу — это вполне уважительная причина не явиться на урок и достаточно противная, чтобы не проверять нас на вшивость.       Перечитывая письмо в столовой, закрывая любопытным обзор столом и своими волосами, я мало что разбирала, но нежилась от того, сколько огня дарит это письмо. Макс писала, что у неё все хорошо, и они с Лукасом недавно сходили в кино. Ложь, которая, я хотела, должна была стать правдой. Она делилась своими переживаниями по поводу девятого класса и того, что её оценки скатились ниже некуда. Дастин, вступивший в новый ролевой клуб, затащил и Майка, и в первый же день они чуть не подрались с отбитым на всю голову лидером группы, Эдди Мадсоном; Нэнси сменила стиль и записалась на уроки стрельбы; Эрика, сестра Лукаса, притащила в школу детские фотографии своего брата. Я читала и улыбалась.       Даже в шумной столовой были слышны репетиции школьного оркестра. Я вслушивалась в их музыку и выуживала из памяти названия: «Хор колокольчиков», «Вальс цветов» и просто «Колокольчики». Это создавало отличное рождественское настроение.       «Если будет возможность, я приеду к тебе, и мы вместе отпразднуем, хочешь? Или ты. Да, давай ты. Приезжай, ещё есть время. Мама Майка напечет свои фирменные имбирные печенья, Стив и Робин фальшивыми голосами споют «Wham!», Лукас нароет каких-нибудь фильмов, и мы все вместе будем смотреть и есть сладости. Я знаю, это не будет, как в прошлом году, когда с нами был Хоппер. Но… не стоит из-за этого отказываться от Рождества, верно?».       Почему последний вопрос звучат так, будто она писала это себе? Почему все написанное было похоже на мольбу?       Я огляделась в поисках Уилла, и снова не нашла. Он либо по собственному желанию отправился в Изнанку, не сказав мне о новом способе перемещения туда, либо буквально провалился под землю. Либо Генри Крипке избил его до полусмерти. Эта мысль смела воздушные, снежные фантазии, в которых я целовала Макс под тенью омелы, и не чувствовала себя ошибкой, и наступил страх. Я осторожно сложила письмо и спрятала в руках, встала, готовая уйти, и остановилась.       Предо мной стояла Венди с подносом.       — Привет, — сказала она, невинно хлопая пышными ресницами. — Ты не голодна?       Я не успела сказать, что уже поела, но очень мило, что она решила составить мне компанию, когда в лицо мне прилетели сосиски, обжаренные в томатном соку и картофельное пюре. Мне было больно лишь по началу, и тут же стало ясно, что на мне не останется ни царапины — она ударила так, как бьет человек, практикующий такое постоянно. Сок, как кровь, заляпал лоб и потек по плечам. Пюре размазалось по грудь. Сосиска врезалась в глаз, вызвав вспышку боли, и шмякнулась на мои туфли.       Я открыла глаза и посмотрела сначала на себя, потом на улыбающуюся также невинно Венди. Рыдание… нет, это было не оно. Другое, гигантское и кипящее родилось во мне и билось о кости и органы, стремясь вырваться. И в то же время я онемела, как замороженная.       — Ой, — сказала Венди. — Прости.       «Не стучать. Не плакать. Иди с гордо поднятой головой, иначе они будут смеяться ещё громче».       Генри Крипке разразился хохотом, а с ним и весь класс, когда мне помыли волосы вишневым компотом и толкнули вперёд, так что я что есть сил врезалась ладонями в этот холодный, твёрдый, грязный пол, усыпанный крошками, заляпанный грязной водой и пролитыми напитками.       Я расплакалась. Я не могла сдвинуться с места, как приклеенная, не понимая, что происходит и почему я не двигаюсь.       Хоппер внутри меня разочарованно заворчал.       — Иди, похнычь, — приторные голосок Венди прозвучал совсем близко. — Туалет свободен.       — Может, твой братец-педик тебе поможет? Подождите, а где он?.. — Генри чуть ли не хрюкал. — Где Уилл Байерс?!       — Сбежал, трусишка!       Я сделала все, что могла бы сделать в такой ситуации, пока не погрязла в горьком оцепенении, не захлебнулась в своих слезах, не закричала, что есть мочи. Я представила, как бью Венди головой об стол и выворачиваю руки Генри наизнанку. Представила, как все мои обидчики умирают. И побежала, успев поймать вылетающую из рукава записку Макс.       Они смеялись, и за мной, как диковинная змея, полз шлейф этого мерзкого, издевательского эха: хохота людей, для которых единственное развлечение — кого-нибудь довести до истерики.       Я, не разбирая, чей это туалет, с резким плоским хлопком распахнула дверь, упала и вжалась в неё спиной, когда та закрылась с характерным щелчком. Колени мои дрожали, руки, крепко стиснутые на раковине, побелели, и я даже подумала:       «Наверное, если я продолжу её так сжимать, костяшки лопнут».       Я не могла дышать. Я, кажется, теряла сознание.       — Одиннадцать?       Один за другим звуки возвращаются в мою жизнь, появился запах дезодоранта. Я медленно, словно в полудреме, подняла взгляд, вырываясь из оцепенения.       — Б-р-ра? — звук получился какой-то странный, не то квакающий, не то скрипучий. Уилл, прижимавший к стене какого-то парня на голову выше себя, с трудом передвигая ноги, подошёл поближе. Но я не смотрела на него. Я смотрела на того короткостриженного юношу с глазами цвета морской волны, и неспешно, как хищник, стало доходить нечто ранее непонятное.       — Оди, — Уилл смотрел на меня, на мою втягивающую рваными вдохами воздух грудь, в мой бегающий по туалету взгляд. — Что… что случилось? Почему ты грязная? Почему ты здесь?..       Я опять посмотрела на этого парня. У него была длинная шея, одаренная свежими засосами, длинные тонкие пальцы и вытянутое, чуть мускулистое спортивное туловище.       — Оди… Оди… — Уилл прикоснулся пальцами к моей щеке. Я заметила нарисованный пенис на стене, рюкзаки, кинутые в открытую кабинку, и упавшие учебники. Окно в зиму было открыто, и ветер дул оттуда, выжигая красные от слез глаза.       — Я… могу помочь? — спросил второй парень, боязливо косясь на меня. Уилл только повертел головой.       Я все поняла. Они решили уединиться и забыли о времени. Два изгоя, нашедших друг друга, и теперь они тайно переписывались в районе одной школы и сбегали, как только появлялась возможность. Они «сосались» здесь. Я уставилась на его красные щеки, почувствовала, какие потные липкие у него руки. Да Уилл же чертов педик.       Разве друзья когда-нибудь не врали?       — О… — я откинула его, нет, не силой мысли, но окрепшими руками, и Уилл упал. Я вылетела из туалета, слыша, как они оба зовут меня, как Уилл кричит, чтобы я вернулась и рассказала, что произошло. Его ботинки стучали по линолеуму. Мои туфли по нему скользили.       Уилл Байерс, мой не кровный брат, пока меня унижали и причиняли мне боль, лобызался с каким-то неназванным красавчиком, который выглядел точно не как гей, но был таковым. Они оба геи. Оба ошибки природы. Они чуть ли не трахались, когда я нуждалась в Уилле, когда Джойс засыпала в пустом темном доме, не дойдя до постели.              Несправедливо, несправедливость вращалась во мне, как ураган, разнося сердце в щепки и легкие в пыль. Я была не права, но не могла с собой ничего поделать. Причину всех своих проблем в этом вязком янтаре (эти минуты… эти секунды…) я видела одну — Уилла Байерса, которого я застала наедине с другим педиком.