Рана

      Я очнулась, когда, забыв, как дышать, кашляя так сильно и громко, словно в горле у меня завелись комары и в груди засел кусок льда, схватилась за фонарный столб. Я забыла в школе перчатки, и мои руки тут же обдало холодом, от которого теряется всякая чувствительность.       — Макс… — произнесла я неслышно и сгорбилась под весом этого имени. Будь ты со мной, думалось мне, ты бы научила меня давать отпор. Но тебя здесь нет. Я одна, одна в целой вселенной. Меня обходили, как вода гладкий камень, выпирающие из реки, люди в шапках, куртках и пальто, некоторые нагружённые покупками к празднику. И никто не замечал. Я — призрак.       Озеро, над которым возвышался наш дом, затянуло белым, исцарапанным льдом. Никто из нас не проверял его прочность, и сейчас, когда меня разметало, как взорвавшийся арбуз, и эмоции неостановимым потоком струились, будто кровь из колотой раны, я бы не стала, пусть и хотелось. Да, хотелось шагнуть, проверить, выдержит ли меня, и если нет, поглотит ли чёрная озёрная вода мое тело.       Свистел ветер и кидал в лицо горсти снега. Я тряслась от холода и усталости, уже зная, что после такого забега проведу Рождество с температурой.       Я забралась в комнату по крыше, как учил Джонатан (подозреваю, научился он такому, нередко навещая Нэнси), разделась и тихо приоткрыла дверь. Внизу тихо. Джойс ещё не вернулась. В доме тепло и пахнет до ужаса знакомым и даже любимым — семьей. Семьей, которую я, наверное, заставила волноваться.       День закончился намного раньше. Джойс, Джонатан и Уилл в спешке вернулись домой, и я как раз сидела, заперевшись в своей комнате, и смотря в никуда. В ушах стоял треск хрупкого доверия. Уилл говорил, что он не из этих, что это плохо и неправильно, и я верила ему. И теперь он… он…       «Ты безмозглая сука, — пророкотал во мне голос, никогда ранее не слышанный, по точно знакомый. Он, как нагретое лезвие ножа, вошёл в меня, мягкое податливое масло, и причинил боль. — Они ведь говорили: педик, он педик, и ты прикрыла его».       Мы оба педики. Только я презирала себя, а он давал себе волю.       Мир заволокло алым туманом. Я находилась в расплывающемся, качающемся, как корабль в шторме, пространстве, и мне становилось жарко, точно я прямо сейчас довела себя до оргазма. Ко мне стучали, и каждый стук был копьем, пронзавшем мой мозг. Наконец Уилл взломал мою дверь и тихо вошёл. Он нашёл меня, полуголую, кутающуюся в тонкий плед, и с катящимся по белому лицу потом.       Дверь закрылась. Он присел рядом.       — Я могу все объяснить, — сказал Уилл, и у него дрогнул голос. — Это сложно понять, почему я говорю одно и делаю другое, но…       Стыд за нас обоих превратился в ярость. Я сделала пару неуверенных шагов, точно человек, в котором едва теплится жизнь, потом остановилась перед ним.       — Ты врал, — хрипло, не глядя на него, сказала я. — Я должна была догадаться.       — Тогда к чему все это? — в его глазах пылал гнев, который потряс меня, Уилл ещё никогда так ни на кого не смотрел. Он сделал глубокий вздох и с трудом произнёс следующие слова: — Будто я причинил тебе боль более существенную, чем то, кто я есть. Но это не так, Оди. Хуже, чем быть геем в мире, где геев ждёт любой конец, кроме счастливого, невыносимо. И, знаешь, приврать ради этого стоит.       — Ты лгун, — эмоции, жаждущие освобождения, заострились, как клинки. — Ты чертов лгун и трус! Ты говоришь, как тебе тяжело, что тебя бы никто не понял, а сам…       «Что? Ты злишься, и у этой злости нет слов. Ты злишься и не можешь сказать, почему. Но я скажу. Потому что он уже нашёл возлюбленного, того, с кем можно хорошо провести время. Потому что он сказал, что быть педиком плохо, будучи педиком и не стыдясь этого. А ты стыдишься. Ты стыдишься себя».       — Сам?       — Сам делаешь все, чтобы так и было. Я не понимаю тебя, Уилл. Как так можно: говорить одно, а делать другое? Как так можно, едва переехав, завести новые знакомства и чуть ли не трахаться с каким-то парнем в туалете?       Голова закружилась. Я пошатнулась, но Уилл этого не заметил. В его взгляде стояли слезы, как в моем, и оба мы, возможно, могли порвать друг друга на месте.       Если он хотел на это ответить, то передумал.       — Мама чуть с ума не сошла, — Уилл стиснул зубы. — Джонатан примчался, как смог. А ты здесь. Просто сидишь и ждёшь чего-то. Чего? Что я извинюсь? Что я скажу: «Прости, Одиннадцать, что я гей»? «Прости, что я нашёл своё счастье»? Да какого хрена тебя вообще это беспокоит?       — Вы заставили меня чувствовать себя неправильной. Ты сам сказал: ты не педик, а Джойс сказала: быть педиком плохо… — я понаблюдала за его реакцией на это слово и пожалела, что оно сорвалось с моего грязного языка. И потому я все окончательно испортила, когда неожиданно выпалила: — Ты мне омерзителен.       — Ты тоже не подарок, — он это фактически выплюнул. — Ты ущербна и бездарна. Когда ты не такой как все, то порой чувствуешь себя ущербным. Знакомо, Оди?       Он говорил не только про меня, но и про себя. Мы чувствовали себя ущербными. Я сердито произнесла на последнем издыхании, плавясь от жара и боли, желая, чтобы этот дурацкий разговор закончился:       — Педик.       Страшная в своей горечи улыбка появилась на его лице. Все худшее, что было в моей душе, требовало впечатать Уилла в стену и убить, и другая часть меня радовалась потере сил. А потом я закатила глаза и повалилась на пол.