Рана

      Я упала под лёд, в Индиану, где также, как я, бежала Макс Мэлфилд. Мы, не сбавляя ходу, смотрели друг в друга, и её глаза, согревающие сердце и затмевающие собой солнце, предали мне сил. Я видела, она сейчас упадёт, наступив на развязанные шнурки, и толкнула Макс вперёд, на тротуар. За ней гнались, но это были не абстрактные образы, не предатель, а настоящие хулиганы. У одного в руке блеснул нож. Но они не настигли её, они упали под весом чего-то тяжёлого, и я поняла, что вижу перед собой Дастина и Майка.       — Беги! Макс, беги! — кричал Уилер и взвизгнул, когда ему кулаком саданули по густой чёрной брови. Дастин старался обезоружить того, что с ножом, и его оттаскивали другие двое, сильные, озлобленные.       А там, прямо по льду, гнали во весь опор Лукас и Эрика.       Я открыла глаза, лившийся с потолка яркий свет въелся в мозг, как сотни паразитов в кожу, и я снова провалилась в сон. Это было похоже на падение с обрыва — нет опоры, нет ощущения пространства вокруг себя и надежды, что, в конце концов, внизу окажется земля. Наверное, я все ещё лежала на пороге своей комнаты, и Уилл бросил меня в таком состоянии, или я в кровати и схожу с ума от жара.       Серебро было повсюду, мягкое и невесомое, твёрдое и прочное. Оно наполняло меня и раздувало, как парус, растягивало, переделывало. Я была канатном, протянутым между реальностью и лихорадочным сновидением. Серебро… на мгновение ко мне вернулось ощущение себя, как личности, я даже вспомнила, как меня зовут, и я задумалась, почему, засыпая, мир становится серебряным. Но потом я нырнула глубже и забыла обо всем.       Были только Хоппер и безликий человек, с которым, как говорила Джойс, боролся мой отец. Синее пламя и белые разряды, будто мельница, вращающиеся против часовой стрелки. Плавился металл, искрились провода, обугливалась кожа. Два мужчины бились, за свои страны и свои семьи. Никто, кроме Джойс, не видел этого, и мне пришлось додумывать все самой. Как Хоппер разобрался с этим русским, как сломался заводной механизм, открывающий брешь между Изнанкой и Хоукинсом. Как все взорвалось, и его тело обратилось в пыль, а пыль в ничто.       «Это ты виновата, — Хоппер говорил это мне. — Если бы ты старалась лучше, то могла бы пойти с нами и спасти меня. Но ты не захотела даже банку от колы сжать. Зато кидаться машинами, спасая Майка Уилера, это ты горазда».       Я могла бы сказать, что Майк был со мной, когда я спасла точным броском Дастина, Стива, Робин и Эрику. И не смогла. Все перемешалось, и я подумала, что ради Майка я совершила нечто подобное, что ради Майка и своих друзей я изрядно поцарапала девятиметровое чудовище из другого мира, а для шерифа я нарочно не сделала ничего. Одно наплодилось на другое. Хоппер снова сгорай и оставил меня.       Я знала, эта мгновенная боль продлилась целую вечность: он чувствовал каждый обгорающий участок кожи, вскипающую кровь, плавящиеся глаза, рассыпающиеся кости. Как он становился ничем.       «Я мертв, а ты думаешь о какой-то девчонке, эгоистичная дрянь?».       Я плакала, проваливаясь под этот лёд и приподнимаясь. Надо мной нависала Джойс, и её лицо, мутное, незнакомое, было совсем рядом. Она ладила мои щёки, выжимала тряпку в воде и клала её на мой лоб. Я не могла шевелиться, похороненная под грудой одеял. Проблеск света: Джонатан несёт меня и кладёт на диван, ближе к кухне, Джойс приоткрывает мой рот, засовывает туда градусник и ждет, Уилл ходит взад-вперёд, беспокойно заламывая руки.       Жажда стискивала горло. Грудь разбухала от боли, будто в сердце засело осиное жало. Хотела что-то сказать, но вместо этого заснула.       — Одиннадцать?       Будто не я вовсе подняла стены, о которых не подозревала, отсекая себя от неё. Я стала невидимой, недосягаемой для Макс, и все же перед разрывом контакта увидела: она с подбитой губой запирается в комнате и тяжело дышит, Билли орет, чтобы та живо открыла дверь, и, ища, на чем выместить свою ярость, Макс направляется к книжному шкафу. Там всего пара книжек, в основном учебники и популярные фэнтези-романы. Гнев придаёт ей сил. Все летит на пол, стонет, хрустит. Музыка, включённая Макс, и грохот затмевают громкие обещания Билли переехать её, когда она отвернётся от машины.       Она спала, а значит, стояла ночь.       Уилл сжимал мою руку. Я повернулась к нему и снова упала в бездонную темную яму. Между короткими промежутками времени, когда я оставалась в сознании, и наполненными кошмарами снами, я жила совсем иной жизнью. И по-настоящему проснулась тоже ночью, решив, что Уилл, охваченный оранжевым рассветным ореолом, мне показался.       В доме царила мертвая тишина.       Вес сказанных слов и того, что я увидела, обрушился на меня, пригвождая к дивану. Пульс ускорился. Меня охватил холод. Я поняла с пугающей ясностью, как поняла когда-то, что любой ценой не дам моим новым друзьям найти Врата, весь этот ужас. Я сбежала из школы, несколько часов бродила по холоду без перчаток и шапки, нагрубила Уиллу, наговорила столько глупостей…       Я скукожилась, будто чувство вины могло укусить. Господи. Я была самым тупым, бездушным человеком на свете. Закрыв глаза, я попыталась вернуться к Макс, и не удивилась, когда ощутила её совсем рядом, будто она лежала на этом же диване, прижавшись грудью к моей спине. Она дёрнулась, потянулась ко мне, спрашивая, правда ли это или сон, и я в отчаянии оттолкнула её. Она беспокоилась. И не понимала.       Через час Джойс подошла ко мне. Я не сомкнула глаз. Тело, набитое мокрой ватой, не слушалось, и я с трудом повернула голову к ней. Я смотрела вполне осмысленно, и образ Джойс не расплывался перед глазами и не превращался во что-то сюрреалистически дикое. Она улыбнулась, когда поняла, что я пришла в себя, и убрала прилипшие волосы с висков.       — Я все волновалась, что температура никогда не опустится, — сказала она и протянула мне градусник. — Давай, Оди, открой рот. Нужно проверить.       Я подчинилась.