Рана

      Её разум бился о мой, как мотылёк о стекло, и я отталкивала этот зов, тоненький, отчаянный. Думать, чтобы Макс почувствовала мои больные рёбра, тяжесть в груди и жар, не было и речи. Всю ночь до рассвета я ворочалась с боку на бок, ища сон, но приходили лишь мысли — о ней, о Уилле, обо мне. Меня сжирал стыд. Как ждущий операции, которая может спасти жизнь, я ждала, когда Уилл спустится вниз.       Когда Джойс пришла ко мне ночью и сообщила, что я была без сознания двое суток, я спросила, не злится ли он на меня. Она ничего не поняла, удивившись, когда мы успели поссориться. Я лишь ответила, что я наговорила всяких глупостей о «Подземельях и драконах», и теперь Уилл, вероятно, обиделся. Джойс потрепала меня по плечу и сказала:       — Он добрый мальчик. Он всех прощает.       Но слов, слетевших с моих гнилых уст, это не сотрёт. Сказанное останется с нами до конца наших дней, и это понималось чётче первого луча солнца, вонзившегося в окно. Рассуждая словно в тумане, я думала, а какие слова могут все исправить. Что затупит боль от несправедливых обвинений и этого рокового «педик»?       Но злила я главным образом себя. Почему я не удержала язык за зубами, не совладала с эмоциями? Почему не отступлю и приму нас, как есть? Но самое страшное заключалось в том, что в памяти снова всплыла фигура Хоппера, обгоревшая кожа которого была несовместима с жизнью, и теперь он сказал мне давным давно произнесённые строки, выученные горьким многолетним опытом: извинения как пластыри, они не всегда исправляют причинённый вред.       Затем одна мысль перетекла в другую и затмила все остальные. Макс больше не настаивала, и я могла опустить стены, о существовании которых вовсе забыла. Откуда у меня эта сила? Это работает как слепота, обостряющая слух, и, лишившись одного, я приобрела другое? И почему Макс догадалась об этом раньше меня?       Сомнения, догадки и страх переполняли меня, когда Джонатан сел рядом и улыбнулся. В кои-то веке его глаза были без больной красноты вокруг зрачков.       — Ты совсем не спала?       — Совсем, — и, как назло, веки налились свинцом. — Уилл, он…       — Я знаю, что вы поссорились, — Джонатана передернуло, будто он смахивал с себя паутину, кишащую пауками. — Я все слышал. Поэтому, мой тебе совет, попытайся поспать и не думай об этом. Он беспокоился о тебе. Но сейчас ему пора в школу.       Я вздохнула. Джонатан потрепал меня по волосам, как всегда делал это для Уилла, когда он грустил, и мы оба улыбнулись.       — Я такая глупая, — говорить было ещё трудно. — Глупая…       — Этим грешат все Байерсы.       Байерсы… а ещё Хопперы, Уилеры, Мэйфилды, Хендерсоны, Синклеры, Бакли и Харрингтоны.       Мне вдруг захотелось сказать, как я хочу в Хоукинс. Поняла, что мне необходимо, как дыхание, сказать Уиллу о себе самое сокровенное, тем самым объясняя, почему я говорила ему такие вещи. Но из меня не вышло ни звука. Джонатан сказал раньше:       — У мамы вопросы по поводу твоей одежды и грязных волос. Мне… соврать?       Я кивнула.       — Потом тебе все расскажу.       — Уилл сделал это за тебя.       О. Едва вспыхнувшая во мне искорки любви превратилась в ярость и мигом потухла. Так ты знал, что произошло, братец? И как же? Или каким-то образом видел и не явился на помощь?       «Перестань его винить во всех своих бедах. Это твои проблемы, что ты поверила Венди».       — Попытайся поспать, — повторил Джонатан и улыбнулся. — Как только поешь. Вафли будешь?       Я потеряла аппетит, но согласилась. Я съела одну единственную вафлю, даже не сдобрив взбитыми сливками, устроилась поудобнее и заснула. Наверное, у меня снова стала подниматься температура, так как сон напоминал лихорадочный бред. В следующий раз, когда я проснулась, Уилл нависал надо мной, и на его лице мешались самые разные эмоции: грусть, жалость и обида, но не гнев.       — Тебе лучше? — его голос звучал надломленно. Я соврала, положительно качнув головой. Уилл стёр влагу под носом, будто был близок к истерике, всхлипнул и сказал: — Хорошо. Оди…       Где-то, куда я еще не заглядывала, я наскребла силы для последнего броска. Нашла все самое тёмное и убогое, скомкала в снежок и кинула в себя, чтобы почувствовать сильнее и больше. Я хотела, чтобы вина захлестнула меня и создала слова, похожие хотя бы на пластырь.       — Мне жаль. Прости меня, — я протянула ему руку, и он взял её, обхватив холодными с улицы пальцами. — Я не должна была этого говорить, и мне чертовски стыдно, что это случилось. Я… Уилл… я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я ненавижу тебя за то, кто ты есть. Знай, что я всегда поддержу тебя. Просто…       Давай. Скажи это.       — Я и сам вёл себя, как идиот, и наговорил много глупого, — опередил меня Уилл. — Поэтому мы квиты. Но я тоже не думаю то, что сказал. Что ты бездарна и все прочее, нет.       Я проглотила слова, рвущиеся из меня, и уверенности в правильности моего решения как не было. Я зарыла это в себе, как в могиле, боясь даже прикасаться к своему маленькому гаденькому секрету. Лучше пусть никто не знает.       — Мир?       — Конечно, мир.