Рана

      Я долго думала, как, что и когда написать. Кошмары, которыми одаривала меня Макс, становились все ужаснее. Её сердце, я бы сказала, едва билось. Она будто пережила инсульт и изменилась. Я чувствовала, как она рвётся изнутри, как крошится её прежний мир. Лукас, мама, друзья, они стали лишь тенями, и сама Макс стала тенью самой себя. Она уходила от них, от меня, под песню Кейт Буш. Каждое письмо Макс — это выжимка правды и тонны лжи, скупое на детали и пустое в центре.       Я боялась, что, если не приеду в Хоукинс, не успею её спасти. А я, увы, не ехала, и создавалось ощущение, что данному факту Майк был огорчён больше, чем Макс.       Ох, Майк… ему я тоже не знала, что писать и когда. Не столь же близко к Рождеству обнажать перед ним сердце и сознаваться во лжи. Но и нельзя больше медлить. Каждый день это время наших с ним мучений.       Я хотела обсудить это с Уиллом и откладывала, как он — открытие перед братом, который и сам уже догадывался обо всем. Было трудно и больно поддерживать Уилла, не получая ничего взамен, но за это время, что он говорил со мной о Кайле, своём парне, будто я на самом деле что-тот парнях понимала, мне становилось понятнее многие вещи. Таких, как мы, много, и мы не больные. Уилл чувствует себя здоровым и уравновешенным. Он многое пережил и это не сломило его, так с чего бы ему ломаться от собственной ориентации? Слышать от него подобное тоже было дико. В моем сознании крепко засело понимание того, что мои чувства ненормальны, и, выбирая между одними и другими, я должна выбирать первое — мужской пол.       В тот день, семнадцатого декабря, я, не в силах больше держать все в себе, требующая ответов без вопросов, вспомнила о Робин. Не знаю, с чего это взяла, но Робин казалась человеком, способным помочь. Ведь её не интересовали парни. И либо её правда любовь не интересует, либо её интересуют девушки. Наивно было полагаться на свою интуицию, которая подводила чаще, чем инстинкт самосохранения у всех моих хоукинских друзей.       — Алло, Робин Бакли слушает, — голос молодой жизнерадостной девушки даже отсюда казался тёплым.       — Привет. Это я, — колени мои подгибались от мысли, что теперь, когда я по ошибке позвонила Стиву и поговорила с ним открыто, вторая ошибка станет фатальной. Нас вычислят, всех убьют, я окажусь в какой-нибудь лаборатории, где проведу остаток своих дней. — Ну… Стив давал твой номер.       — Прости? — Робин явно не въехала, и я вздохнула, припоминая причины нашего знакомства.       — Джонатан пытался меня оперировать. У меня была… сломана нога. Торговый центр. Четвёртое июля.       Молчание.       — Ооо! — она, наверное, стукнула себя. — Все, поняла. Что же тебе понадобилось от Робин, а?       Я посмотрела на бумажку с заранее подготовленными словами.       — Я знаю, это неприлично спрашивать, но…       И тут я поняла, что не только боюсь, но и не могу спрашивать. Если моя догадка верна, Робин, как мы с Уиллом, скорее убьётся, чем поговорит с кем-нибудь. Она может решить, что это Стив мне рассказал. Она многое может подумать.       Решение за мной.       — А в общем и не важно, Робин. Мне просто хотелось, чтобы ты, ну, проведала кое-кого. Макс Мэйфилд и Лукаса Синклера, знаешь таких?

***

      Три «Дорогих Майка» и пять «Дорогих Макс», порванные и смятые, покоились на дне мусорной корзины. Я зарылась пальцами в волосы, стараясь сосредоточиться на чистом листе. Кому писать? Как выразить свои чувства?       Уж кому эти чувства не нужны, сказала я себе безжалостно, это Макс. Даже если она примет тебя такой, какая ты есть, она не полюбит тебя. Не стоит ни на что надеяться. Сейчас важно сосредоточиться на Майке. Скажи, Оди, какие чувства он вызывает в тебе? Я закрыла глаза, задумалась. Улыбнулась уголками губ. Раньше Майк был надёжным и смелым, сейчас — глупым и самоуверенным, но всегда оставался добрым, самым добрым человеком, которого я когда-то видела. Даже все наши недомолвки и его враньё не сделали Майка в моих глазах жестоким и злым. И я бы не вынесла, если бы сказала что-то неправильно и нанесла такую же ужасную рану, что Уиллу. Слова. Все дело в подобранных словах.       В поисках вдохновения я вдела в уши наушники, включила рождественские треки, которыми со мной поделилась Джойс, и направилась в гараж, где Уилл хранил большинство своих рисунков. За стенами дома выла метель, целуя окна и скребясь в дверь. Каждый скрип ступени — в такт песне, пьяной праздником и весёлой печалью. Потом пошёл Элвис Пресли, и я, пританцовывая, распахнула дверь в пахнущее подвалом помещение.       Рисунок, свернутый в тугой рулон, можно было гордо повесить на стену. Он остался неизменным, и Уилл к нему ничего не добавлял со временем. Все те же мы, рыцари Хоукинса, против чернокрылого чудовища. Я смотрела на себя, стоявшую рядом с Хоппером, бородатым мужчиной в серой металлической броне, и не могла понять, зачем Уилл нарисовал эти странные синие линии на моем лице. Есть ли в этих татуировках смысл или они существуют ради аутентичности моего образа? Затем я перевела взгляд на Майка: юношу со схваченными в воинский хвост вьющимися волосами и щитом, на котором горело нежно-красное сердце. Сам Уилл изображал себя больше не магом в фиолетовой звёздной робе и бородой на молодом лице, а в длинной темной мантии мантии и с тремя глазами — третий располагался на лбу и был черно-красно-синим, как Изнанка.       Я все смотрела, вдумываясь в смысл каждого предмета, позы и выражения лица, и ухмылялась. Робин похотливый бард с лютней за спиной и острыми ушками на голове. Лукас — гном, стреляющий из громадной рогатки. Макс — наёмница с длинными красными косами, развивающимися от дыхания дракона, и с двумя кривыми кинжалами в руках. Джойс почему-то изображалась с огромными черными очками, как у ученых в познавательных программах, с рабочими перчатками и поясом, тяжелым от эликсиров. Нэнси была нашей лучницей, Джонатан — врачом, таскающим с собой аптечку, бинты и пузырьки с лекарствами. Стив размахивал своей вечной дубинкой и рвался в бой, крича на Эрику (девочку с секирой!) и Дастина (с двумя топориками, видными за плечами), которые пытались удержать его на месте.       Мы были командой, и у каждого из нас были свои функции. У каждого был свой символ, нечто, характеризующее его лучше всяких слов. Третий глаз, полоумный видок, сердце на щите. А что было у меня? Серебряное одеяние без всяких излишков, татуировки, кровь из носа, торчащая из рукава вафля (шутник хренов) и короткий нож в сапоге. Майк стоял за мной, я закрывала его собой, будто теперь могла бы так поступить. Нет, я больше не была их магом. И Хоппера, стоявшим первым перед драконоподобным Истязателем Разума, касающегося своим плечом моего плеча, не было.       Но в каждой мелочи был смысл, и я впитывала его, как губка. Песня мчалась за песней, а я погружалась в мир, придуманный Уиллом, где мы были командой типа Мстителей, и мы были воинами, целителями, артистами, гениями мысли, волшебниками и убийцами.       Я поймала вдохновение, как порхающую над моей головой бабочку, и помчалась наверх.