Рана

      Она выкрикивала его имя, мое имя, имена родителей. Она звала на помощь, но никто не пришёл. Я старалась отстраниться, и чем дальше я уходила, тем сильнее становилась связь между нами. Её чувства, они тянули меня к ней, будто два хрупких сердца, скованных единой цепью.       — Одиннадцать! Я знаю, ты здесь!       Я не должна показываться. Меня здесь нет. Я не существую.       Макс кричала от боли. Голова Билли у неё на коленях, руки в свежей крови и чёрной слюне, будто тот, умирая, выблевал Истязателя Разума. И это цикличное, как заевшая пластинка: «Прости… меня… прости… меня». Макс звала его. Она хотела, чтобы этот сукин сын вдруг ожил. Пусть остаётся пьяницей, сумасшедшим гонщиком, пусть срывает на ней всю свою злость, лишь бы открыл глаза и продолжал жить.       Я ненавидела себя за эту трусость и её за то, что пустота, возникшая в её душе после сражения в «Старкорте», заглушила доводы рассудка. Билли был неуравновешенным и злобным, и его тёплые воспоминания о любви к матери и самопожертвование в самом конце не перечеркивают его прошлые поступки. А может, я просто не знала, как возможно любить и ненавидеть единовременно.       — Будь ты проклята! — Макс больше не кричала, она выдавила это сквозь слёзы. Воздух окрасился тёмным, будто смешённым с чернилами, серебром, и лопнул, как нарыв, разрастающийся в ней все эти мучительные месяцы. Её гноем были желание умереть, бросить все и убежать, ненависть к Изнанке и ко мне. Ведь это я наблюдаю, как она, запертая в застенках своего разума, борется с кошмарами, и ничего не делаю, даже не отвечаю ей. И это я каким-то фантастическим образом заставила Билли пойти против своего господина.       Если бы я что-то могла сделать, я бы сделала. Но больше нет той Одиннадцать образца восемьдесят третьего и восемьдесят четвёртого. Новая я, явившаяся в результате прямой конфронтации с Истязателем, ничем не могла помочь. А надежда — худший из пластырей.       И все же Макс и я осознавали, насколько реальны эти сновидения… она просила лишь откликнуться… скажи я «Привет, Макс, это правда я», что изменится? Она перестанет страдать? Вряд ли.       — Оди!       Это был самый эгоистичный поступок в моей жизни, даже хуже, чем когда я всячески использовала силы на Хоппере и швырнула Лукаса, что тот чуть не умер. Я оставила подругу в беде, и теперь, проснувшись и понимая мир острее и ярче, я знала все причины этого решения. Не только потому что надежда ей не поможет, я не понимаю этой связи и не представляю, как мой ответ поможет Макс. Я боялась быть отвергнутой. Я боялась просто посмотреть на Макс, которая бы глядела на меня. Ужасала сама мысль…       Я лежала на дописанном письме Майку, в котором рассказывала о своих чувствах. Оно чуть промокло от слюны, вытекавшей из полуоткрытого рта, и смялось под моей щекой, но это меня не волновало. Я боялась его перечитывать, не желая тревожить рану на сердце. Думая о том, как отреагирует Майк, становилось плохо. Я представляла, что он совсем не мужественно расплачется, разозлится, сломается. Что, как я, будет не спать ночами и смотреть в потолок, точно на нем творились события в стократ интереснее всей жизни. Я пыталась смягчить удар и, думаю, смогла. Возможно, слова «Ты наше сердце, Майк» помогут ему справиться, ведь это чистая правда.       Ха-ха. Ради него я постаралась, а ради Макс нет. В общем, одно дело — иметь возможность, другое — не иметь.       На дворе стояла глубокая ночь, лишь поблескивали светильники на фонарных столбах. Я выключила в комнате свет, закрыла шторы, переоделась в пижаму и легла в кровать. Сон не шел, как бы я ни выворачивалась и не убеждала себя, что это нужно, ведь завтра двадцать третье декабря, а после — канун Рождества, и нужно подготовиться. Я, Джонатан и Уилл из детей Джойс станем её покорными слугами и будем таскать тяжёлые пакеты с продуктами и попытаемся найти в рождественской суматохе подарки друг другу.       Я заснула, как и обычно, с тяжёлым сердцем и уставшая.       Макс больше не было. Лишь чернота, из которой вынырнул самый обычный сон. Но в тот момент часть моего сознания, знавшая, что все это нереально, всем своим существом хотела оказаться в чужом кошмаре, лишь бы не чувствовать, как стыд грызет ребра.       — Одиннадцать!       Я заткнула уши, чтобы не слышать.       Какой позор.