Рана

      Нет участи ужаснее на свете, чем жить без любви. Окунаясь в сновидения Макс, я усвоила это особенно ясно, ибо чувствовала то же, что чувствовала она: я видела тьму, поднимающуюся в душе, когда мертвый Билли оказывался у неё на руках, и захлёбывалась в черной и густой, как воздух Изнанки, ненависти. Мать и отчим Макс развелись, от чего женщине с дочерью пришлось переехать в маленький трейлер. Макс бросила Лукаса, сделав ему очень больно. Лучшая подруга уехала из города, убив последнюю жалкую надежду девушки оправиться после потери. Мать запила, брат в могиле, люди, на которых можно опереться, оттолкнули её или она сама оттолкнула их. И тьма вытеснила любовь из её сердца.       Поднявшись на этаж выше, словно предчувствуя, что Джойс заранее обговорила с Макс её обустройство в моей комнате, я остановилась у своей белой двери, на которой висел рисунок Уилла: здесь он изобразил яростного дракона, как бы намекая, что ко мне без стука лучше не входить. Вот только теперь там, без сомнений, находился другой дракон: крупнее, злее. Я застыла перед ней, не в силах дышать, говорить, я будто потерялась во времени и пространстве, прежде чем вспомнила, что мне нечего бояться, и я могу шуметь, могу жить.       Гирлянды, россыпью разноцветных звёзд усыпавших потолочный плинтус, все также празднично сверкали, мигая то плавным розовым, то желтым, то смесью зелёного и голубого. С первого этажа доносились песни, мотивы — казалось, Рождество уже мчалось во весь опор, подгоняя верных оленей, и било оно их еловой ветвью именно в такт этой музыке. Но я не чувствовала радости, предвкушая послезавтрашний сочельник. Все, о чем я пошла думать — о Макс за моей дверью. Она, небось, сама не понимает, почему злится, и не знает наверняка, правда ли я хранила её сны или она себе все надумала. Она чувствовала предательство Одиннадцать, только не представляя, была ли это настоящая Одиннадцать или порожденная её фантазией. Потому она и приехала, и улыбалась мне. И потому-то убежала — вновь почувствовала укол боли.       Я бежала, бежала от неё столько времени, страшась сблизиться… В своей любви я нанесла ей страшный вред, и если её подозрения подтвердятся, она никогда не простит меня. Если же я назову её сны просто снами, я солгу, сберегу свою шкуру и её доверие ко мне. Но стоит ли эта ложь того? Или правильно перестать врать всем вокруг и открыться? Я ведь не сказала Уиллу, что испытываю влечение не только к мальчишкам, но и к девчонкам. И Майку не призналась, что остыла к нему. Даже с Робин не смогла толково поговорить, хотя она по словам её друга парней не любит в принципе.       А теперь я не могу открыться Макс. Я стою здесь, под её дверью, боясь спугнуть и боясь её саму, целиком и полностью, как будто она самый настоящий дракон. Меня разозлила эта мысль, мысль, что я трусиха и эгоистка, не способная ни то что позволять людям любить себя, но и любви к ним лишенная. Ярость взметнулась огненным ядовитым столбом, ударила, порезала — я почувствовала себя выпоротой, и от того, подойдя вплотную к двери, со стуком уперлась в неё лбом. Злость забилась в груди, заструилась по венам, и перед глазами поплыло от нехватки воздуха.       Я думала, как тянусь к Макс, как мне не хватает сейчас Хоппера и как я хочу сейчас, наплевав на все, выпрыгнуть в окно и убежать, истекая кровью. Вот бы гребанная сила вернулась ко мне! Вот бы… вышибить эту дверь, разбить стекла пронзительным воплем и рухнуть в пасть темноты, в самое сердце иного мира, где царят только холод и мертвый покой.       И, совладав с собой, постучала, а когда ответа не последовало, вошла в комнату. Я переступила порог, и духота забила нос, лампа ослепила, и на секунду меня перенесло в злосчастное лето, когда погибло все, что было нам обеим дорого. Я оказалась внутри, в желтом свете, и все перевернулось в груди и замерзло. Макс Мэйфилд стремительно обернулась, только загорелись в свете лампы рыжие лохматые волосы, и румянец сменился бледностью.       На коленях девушки лежали мои журналы с обнаженными женщинами и все те письма, которые я не отправила ни ей, ни Майку, и все, что я получила от неё и зачем-то разрисовала сердечками. Заготовленные слова забылись, разум забился в стенах черепа обезумевшей птицей — я словно оказалась между жизнью и смертью, когда рука медленно закрывала дверь и взгляд замер на напряженном лице Макс. За моей спиной щелкнуло. Макс вздохнула, и этот вздох показался мне самым сладким звуком во вселенной, пусть даже я видела ту бездонную пропасть, в какую она сейчас падала.       Я не позволила себе заговорить первой, как бы ни хотела начать объяснять, оправдываться. Сейчас я знала, чувствовала — первый ход за ней. Я пропускала её, как самый галантный мужчина на свете, и вручала меч, способный убить меня, как самый романтичный самоубийца.       — Ты мне снилась, — голос, который я не слышала наяву столько месяцев, согрел и поднял в душе новую бурю. — Снилась постоянно. Даже когда я бодрствовала, ты была рядом, — она стала вставать, и письма и журналы, испугавшие меня до чёртиков, сползли с её ног дохлыми лозами. Макс встала. Худая, бледная, с поникшими плечами и сгорбленной спиной, как будто разом потеряла и грациозную осанку, и привычку цепляться ногами за любую поверхность, словно она с рождения летела на скейтборде.       Я хотела сказать «Привет», но поняла, что опоздала с прелюдией. Я не смогу усыпить её бдительность, унять её обиду. Она приехала сюда за ответами и решила их получить сразу, едва увидела меня. Она рылась в моих вещах и знает, что я не люблю Майка, знает о моей лжи. Это было последним, сокрушительным ударом, и я потеряла остатки сил — как лист на ветру, пустая и безэмоциональная, я покачивалась, переминаясь с ноги на ногу, и презирала себя.       Не так все должно быть. Не так должен был кончиться этот день. Макс не должна была приезжать, не должна стоять здесь, уже все зная, и лишь безжалостно добиваясь от меня ответа, к которому я не готовилась.       — Ты мне тоже снилась, Макс. И если ты хочешь узнать, почему так случилось, то я не знаю. Но та Одиннадцать, которую ты видела, это я. Это я пыталась спасти тебя от Билли, я подняла тебя со льда, когда ты бежала, и я бросила тебя, когда ты нуждалась во мне, — слова оказались простыми, легкими. Я произнесла их без запинки и не боясь, потому что для страха не осталось времени.       Ошарашенная Макс не сразу нашлась с ответом. Когда же она ответила, в её голосе звучала сталь.       — Так это была ты, — произнесла тихо. Опустила глаза, то ли скрывая слезы, то ли пытаясь не смотреть на меня. И, увы, её взгляд пал на письма, в одном из которых я наверняка признавалась Макс в чувствах. Я не питала надежд на свое благоразумие — я писала об этом, ей, Майку, самой себе, но писала. — Твоя сила вернулась.       — Нет, — тихо сказала я. — Если бы это было так…       Но я замолчала. Макс уставилась на меня, как разозленный зверь на кроваво-красный флаг.       — Н-но ты была в моих снах. Ты все видела. Ты была рядом, когда мне было больно, всегда была. Я чувствовала это… я… я слышала тебя. Я звала тебя. А ты пряталась.       И, опозоренная, я согласно кивнула.       — А теперь я нахожу вот это, — как будто собираясь раздавить мое влюблённое сердце, Макс грубо наступила на все мои сокровища. Меня тряхнуло, сотрясло всем телом, и я наконец позволила себе зажмуриться в испуге: никогда на моей памяти Макс не выглядела настолько расстроенной и злой. — Ты делала вид, будто меня нет, и отказывалась признаваться в том, что это правда была ты. И все ради… ради чего, Оди?       Я взглянула на неё. Боль в груди росла, выжигая сердце, превращая кости в труху.       — Не так все должно было произойти, — осмелилась сказать я. Она не улыбнулась — оскалилась. Глаза цвета грозового неба потемнели. Давясь рыданиями и смехом, Макс глядела на меня, и я видела безумие в её потухшем, когда-то веселом взоре. Возможно, это и придало мне сил и отваги. Я увидела, что с ней происходит, и любовь толкнула к ней, беде, навстречу. — Но я… но ты теперь все знаешь или почти все. И также знаешь, что если ты думаешь, будто я предала тебя, то во многом это так — и я готова умереть, но сделать все, лишь бы ты не ненавидела меня. Потому что…       — Заткнись! — взвизгнула Макс и бросилась к двери.