Рана

      Я преградила Макс дорогу до того, как она успела схватиться за ручку, и она что есть силы толкнула меня, как отвратительное грязное отребье. Спина врезалась в угол двери и в торшер, стоявший возле, и только чудо помогло мне устоять и вновь поймать Макс — мои пальцы впились ей в запястье, отрывая от двери. Она оказалась так близко, сделай шаг и поцелуешь, забывшись в своей одинокой любви, но ничего, кроме злости, в её прекрасных глазах не было. А я смотрела на неё, как побитый щенок, жаждущий прощения.       — Макс, — проскрипела я. — Я могу все объяснить. Ты будешь меня ненавидеть, но я все равно объясню. Только останься…       Отчаяние комком горячих слез билось в горле, разрывая его. Я говорила с трудом, ничего не видя, едва соображая: паника алой завесой накрыла мир, от чего каждая мелочь в этой комнате, каждое движение Макс таило угрозу. А она смотрела на меня разом и как на предательницу, и как на самую близкую подругу, с которой она хотела поделиться всей накопленной тьмой. Она дёрнулась, я сжала её запястье крепче. Она стиснула зубы, зло взглянула на меня слезящимися глазами, я подавила вой.       — Почему?! — воскликнула Макс. — Почему я добралась до этого чертового Мэна, чтобы услышать вот это?       Её ярость была сродни пощечине. Я хотела разозлиться в ответ, схватить её, прижать к стене, спросить в ответ, почему же она, подруга такая, рылась в моих вещах: но едва я представила что могу сделать, как выпустила Макс и отшатнулась. Она не сдвинулась с места. Я смотрела на неё, как на снежинку, которую чуть сожмешь, и она растает. Ужас бился в каждой клеточке тела, парализуя мышцы, и в один момент я даже испугалась, что снова заболела и сейчас, добитая этой ненавистью, всей этой чудовищной правдой, потеряю сознание.       — Наверное…       — Наверное? Что «наверное», твою мать? — она драла глотку, драла мои уши, драла густую и плотную мембрану воздуха. — Я не понимаю, почему ты так поступила, не понимаю, что все это значит, не понимаю, какого хрена ты бежала от меня!       — Наверное, потому что надеялась, что я не такая паскуда, — слова правды сами сорвались с уст. Правда, истина, горькая и жесткая, как гнилое высушенное мясо, напичканное паразитами, едва я выдрала её из себя, тело словно потеряло половину веса. Я ощутила такое облегчение, что могла бы разрыдаться на месте, сраженная горем — ведь это все-таки была правда, и ею я делилась с Макс. — Но я такая, какая есть. Я эгоистка и сука. И я знаю, что причинила тебе боль. Когда ты нуждалась во мне больше всего на свете, я не пришла.       Я перестала смотреть в эти чарующие глаза. Мой взгляд переместился ниже, на её руки, на запястье, на котором остался красный след от моей ладони. Наверное, будет синяк, подумала я отстраненно, и когда додумала мысль, горе захлестнуло меня. Если мог этот предрождественский вечер пройти ещё хуже, то я не знала, как: все произошло, происходило прямо сейчас, и я не могла ни сбежать, ни остановить это. Мне стало ясно, что со мной не самом деле не так, ясно, почему все ко мне так относятся. Я поняла это, вспомнив об истерике, едва не погубившей Хоппера, и о том, как он погиб в огне.       Я увидела его обожженное лицо, сразу же сменившееся исказившимся в крике лицом Билли. Рыжие волосы были подобны пламени. Глаза с темным зрачком — фейерверкам и черной крови. Я выплюнула себе в отражение слово «Педик», как выплюнула Уиллу. И отвернулась от Майка, продолжая врать ему, врать обо всем.       — Я и сейчас её причинила. Я всем её причиняю. Всегда.       — Вот уж действительно, — процедила Макс. У неё был шанс уйти, и тем не менее она не двигалась с места. Она стояла. Ждала чего-то. И я сдалась. Окончательно и бесповоротно.       — Прости. Прости, ведь я такая неблагодарная жестокая сука, — охрипшим голосом произнесла я. — Ты мне настолько дорога, что я решила побороться — и проебалась, потому что боролась не так, как надо.       Повисла тишина.       Теперь она говорила в разы тише.       — И за что же ты боролась, Одиннадцать?       — За тебя, — не сдерживая плача, тихонько прошептала я, и любовь наполнила меня до краев. И эта любовь, этот свет, он мог бы исцелить мою рану, если бы Макс Мэлфилд позволила. Я посмотрела на неё, перестала сдерживаться — и погрузилась в её взгляд, прекрасный и пугающе темный: точно также выглядели туннели под Хоукинсом, куда некогда спустились мои отважные друзья. Макс подавилась воздухом. Она отвернулась, словно от руки, которую я так и не протянула к её мокрой щеке. Теперь она смотрела на разбросанные по полу бумаги.       В тот момент я, сама того не желая, призналась ей в чувствах. В тот момент я снова разозлилась, ненавидя слабость и ранимость, пытаясь их подавить и терпя крах. Я хотела закричать, когда несправедливость происходящего обожгла, ведь почему я должна утешать Макс, помогать ей переживать смерть брата, если её не было рядом, когда я переживала смерть отца? Думала, сейчас скажу все, что думаю, терять-то больше нечего, а может, поддавшись своему безумию, схвачу Макс за шкирку и прижмусь к её губам…       И вот тогда она, не крича, не плача, открыла дверь и вышла, оставив меня позади. И шла она быстро, но не бежала, просто рвалась вперёд бросками, как хромая и пьяная. Уверена, она отлично меня поняла и отныне не желала иметь со мной ничего общего.       Когда я вышла вслед за ней, то увидела в проеме, ведущем с первого этажа на второй, как она смешно надевает на себя теплую куртку из груды тех курток, которые мы не заметили при входе. Она объяснялась перед Лукасом, старательно улыбаясь и делая спокойной вид: ей просто нужно на воздух, так как здесь слишком душно, и вообще она всегда любила зиму и мороз. За окном, говорила она, так чудесно. Смеркается, и небеса наливаются лиловым, роняя на плотный гладкий снег розовые и фиолетовые краски, и снежинки медленно падают с облаков на голые деревья, готовящиеся к празднику. Я хотела окликнуть её, сказать, что иду с ней, все лишь бы не отпускать Макс теперь, лишь бы она не подумала лишнего и дурного.       Только я опоздала. Мои объяснения ей не нужны, исправления ошибок тем более. С этими мыслями я проводила её взглядом до выхода, и последнее, что я услышала, прежде чем она убежала — оглушительно громкий хлопок, от которого подскочили все собравшиеся. И я обратила внимание на Уилла. Он, обменявшись парой слов с Лукасом, тряхнул его по плечу, и тот ушел. А сам замер перед лестницей, скрестив руки на груди. Темный силуэт, глядящий на меня снизу-вверх из мира рождественских гирлянд и белого снега за окном, неожиданно обретший новые и ранее ускользавшие от внимания черты. Широкие плечи, узкая талия, стройные ноги — и огромные глаза, в которых Бог словно заточил отражение всех моих эмоций.       Как-то я оказалась внизу, окружённая людьми, и никому из них не было дела ни до меня, ни до Макс: все они радовались друг другу, не обращая на мир вокруг. И страшная правда настигла меня вновь и сдавила, как консервную банку. Я поморщилась, борясь с рыданиями, и звуки померкли, краски потухли. Макс ушла. Я действительно проиграла. Уилл Байерс смотрел строго, но с пониманием. А я находилась в окружении людей, от каждого из которых у меня были секреты. И каждому я задолжала по крупице правды.       Уилл положил руку на плечо, убрал волосы с груди на спину, мягко вплетя прядь за ухо. И, ничего не говоря, повел за собой.