Рана

      Если Джонатан был целителем, то его брат являлся ни кем иным как волшебником Уиллом Премудрым, что всегда поможет уставшему путнику советом. Как любой маг, он знал все тропы судьбы и потрясающе умел ориентироваться в их запутанных лабиринтах, и потому, оказавшись с Уиллом один на один, я не сомневалась: он поможет мне выбраться. Ибо я падала, падала все ниже, все глубже во мрак своего сломанного, неправильного разума, где смешались все убийства, все грехи, все трагедии, случившиеся со мной. Там демогоргон выбрался из своего мира в наш по моей вине, и все погибли скорее из-за моей глупости и неумелости, нежели из-за хищных когтей.       И Уилл летел во тьму вместе со мной, освещая все вокруг себя ярким белым светом. Ведь кто лучше поймёт гомосексуалку? Конечно, гососексуал. И не будет ничего правильнее, чем гей, держащий за руку рыдающую би, что, не боясь его осуждения и обиды, выкладывает ему всю свою долгую историю. Я рассказывала ему как осознала любовь к Макс Мэйлфилд, как впервые возбудилась от взгляда на женское тело, как практически приняла себя, но не приняла окончательно, как это сделал он. И если мы раньше и понимали друга безмолвно, то сейчас я, кажется, впервые сказала ему все как есть, и Уилл осознал, почему я так разозлилась на него. И оба мы поняли, что для нас значили слова друг друга во время ссоры.       За окном стемнело окончательно. Снег больше не шел. Трещал камин в гостиной, переговаривались друзья. Я заплаканными глазами всматривалась в прозрачное стекло, выискивая в черной мгле рыжие волосы, пусть и понимала, что на втором этаже, да в двух метрах от окна, невозможно что-то увидеть. Уилл мрачно смотрел на ноги, согнув колени. Сидел он, прислонившись к стене и сгорбившись, потому его волосы в полусумраке казались мне огромной мертвой медузой, повидавшей на своем веку всякое дерьмо.       — Значит, маме не повезло вдвойне, — горько усмехнулся Уилл, и я печально улыбнулась. — Зато мне повезло. Я, оказывается, не настолько одинок.       — Плохой из меня союзник, — заметила я. — Ну ты и так понял… Я жестокая. И не умею держать себя в руках. Особенно с теми, кто мне дорог.       — Хах. Поверь, так со всеми. Добро пожаловать в клуб.       Когда я встала и подошла к окну вплотную, прозрачное отражение Уилла двинулось за мной. И вот, мы оба стояли, глядя в ночную темноту, и оба смотрели на маленькую фигурку, наворачивающую кольца вокруг снеговика. Его мы слепили все вчетвером, я, братья и Джойс. И сейчас вокруг него ходила Макс Мэйлфилд, часто растирая мерзнущие руки. Мы даже не отреагировали, когда вошли Джонатан и Майк. Мы сосредоточенно смотрели на Макс, следили за её печальным лицом, за тем, как ветер играет с её волосами.       Я знала, Майк не услышит. И потому спросила тихим, дрожащим голоском:       — Что мне со всем этим делать?       Уилл обернулся к Майку, затем снова вернулся ко мне, и в его взгляде я явственно прочитала смятение и грусть, точно не так давно он и сам задавал себе этот вопрос.       — Всему свое время, Оди. Но если от твоей правды столько зависит, лучше не томить, — он сжал мою руку, словно его пальцы могли, подобно пальцам душителя, выдавливающем воздух из горла, выдавить из меня признание очевидного. Верно, Уилл думал, будто я смогу вот так сразу подойти к человеку, которого когда-то любила, и раскрыть душу. А ведь раньше это было так легко… подойди к нему, порвать грудь, распахнуть её края и обнажить сердце. Как когда я была маленькой девочкой из подвальной палатки, и он приносил мне вафли, или показывал отцовское кресло, или хвастался Соколом Тысячелетия.       — Оди? — услышала я голос Майка. — Все хорошо? Что с тобой, почему ты…       Джонатан терпеливо стоял в стороне, хотя все прекрасно видели, каких усилий ему стоит оставаться безучастным. Быть может, он всегда знал, кто мы с Уиллом такие. Может, он понял лишь сейчас и ещё не понял, что любить нас не за что, что любить меня не за что. Я лгунья. Я ябеда. Я творила насилие и всегда буду его творить, не имеет значение, могу ли поднять человека в воздух или словами порвать струны души. Сегодня, если я решусь совершить то, на что толкает меня Уилл, я сломаю Майка, или вовсе убью, как Хоппера. Сегодня я нанесла новый удар Макс. Почему же он, наш целитель, все также стремится к нам?       — Ты слышишь? — шепнул Уилл.       — Слышу.       — Я не буду давить. Но если для тебя что-то значит твое кредо… — он виновато прикрыл глаза. — Не мне говорить об этом, знаю. Однако, прошу, не ври ни себе, ни друзьям.       Мы повернулись к ним.       До Рождества осталась ещё пара дней, подумала я. Рождество — время изменений, время, когда мрак и свет смешиваются, и человек, вертясь в нем, как в колесе, в силах избавиться от трухи и оставить самое нужное, обновиться и пойти дальше. Мне не обязательно говорить сейчас. Не обязательно бросаться к ногам родных, когда балансирую на грани безумия. Рядом находились мои братья. За окном, сверкая рыжими огнями в волосах, стояла у снеговика самая любимая, самая нужная девушка на свете, и даже сейчас, сломленная и забитая до полусмерти, я чувствовала как наполняюсь решимостью и любовью при мысли о ней. Я справлюсь. Я обязана.       Подошла к Майку, дрожащей ладонью коснулась его предплечья и выдавила улыбку. Он смотрел на меня с волнением, словно готовился к битве со всей Изнанкой.       — Я завтра все тебе объясню, — произнесла и почувствовала как жжет горло, как жар спускается к легким и оседает внутри. Осмелилась посмотреть на Майка серьезно, как друг на лучшего своего друга, которого хочет уберечь. А то, что я не желала ему ни зла, ни боли, он должен был узнать как можно скорее. — Ты ведь мне веришь?       — Всегда верил, — кивнул он, слишком нервно и резко. Со стороны могло показаться, у него нервный тик. Либо он экстрасенс и прочитал мои мысли. Тогда я отпустила его, шагнула к Джонатану и, ненадолго коснувшись его руки, вышла из комнаты Уилла. Я направилась к себе, к рассыпанным письмам, к осколкам. Но уже у входа остановилась, позволила подумать о Макс: каково ей, не холодно ли, пойти ли за ней. Правильно ли я поступлю? Правильно. Как человек, который не боится боли. Боли я, само собой, боялась, однако сейчас, в момент чужой нужды, не боялась её получить. Порой важно переступить через себя.       К черту. Я потопала вниз, не замечая ни вкусного запаха с кухни, ни уютного пения камина, ни завораживающего сияния гирлянд. Быстро оделась и, как полагается настоящей подруге, пошла за Макс. Она может замерзнуть. Ей надо домой… Ну а я… потерплю.