Рана

      В восемь лет, когда надо мной только начали проводить опыты, я проснулась на больничной койке с сотрясением мозга и полной неспособностью вспомнить, как жила раньше, до четырех стен палаты и лица папы, что нависал надо мной. В некотором смысле вся моя тогдашняя жизнь стерлась, как борозды на льду, смытые водой. И сейчас, будь такая возможность, я бы вновь стерла её: без остатка, без дороги назад, забыв о себе, о своих ранах, гниющих день ото дня, о темной стороне души, ставящихся мне в укор. Просто исчезнуть — и проснуться здесь, посреди снежного Карлина, во дворике незнакомого дома. Ощущая любовь к девушке, чьего имени не помню. Не чувствовать страха и сомнений, лишь привязанность, будто нас связывает прочная серебряная нить.       «Папы» давно не было, Хоппера тем более, а своего настоящего отца я никогда не знала. Никто из них трех не смог бы подойти ко мне сейчас со спины, как обыкновенный призрак, помассировать плечи и произнести пару напутственных слов. У меня и мамы нет, ведь женщина, родившая меня, прикована к креслу, да занятая гостями Джойс, которая, признаемся честно, своим сюрпризом ненамеренно усложнила мне жизнь, вряд ли рассматривала меня как дочь. Поэтому никто не приходил мне на ум, дабы утешить, поддержать. Я глядела на Макс, одинокая как никогда, на пороге чего-то нового, и перепуганная. Вокруг нас танцевали холодные снежинки, щеки горели от мороза, красные, как свежая рябина. Грудь уже холодило, и пришлось застегнуть куртку. Но холод, тот другой холод, остался, и прожигал дыру в грудной клетке. Дома ждали друзья, песни, тепло и веселье. Рождество тяжелыми шагами приближалось к Америке — с запахом кока-колы, карамельных освежителей воздуха, духом домашних имбирных пряников. После Изнанки все должно было прийти в норму.       А я стояла посреди начинающейся предпраздничной пурги, в белом ветре и в черной беззвёздной ночи, и смотрела на повернутую ко мне спиной Макс Мэйфилд. Уличные фонари осколками огненной радуги блуждали по красной куртке с оранжевыми рукавами, по синим джинсам. Глядя на неё, я вспоминала счастливую и бойкую Макс из тысяча девятьсот восемьдесят пятого. У неё была очень яркая одежда, лицо полыхало веснушками, на алых губах держалась самая искренняя улыбка из всех виданных мной улыбок. Она говорила, что всегда мечтала иметь лучшую подругу, и ею стала я. Мы вместе с ней катались на скейтборде и обсуждали мальчишек. А теперь оказались здесь, в зиме, на породе тысяча девятьсот восемьдесят шестого.       — Ты замерзнешь, — произнесла я. — Пойдём домой.       Я направилась к ней. Она не повернулась, не откликнулась. Я подумала, снег же только перестал, и воцарилась неподвижная тишина, и вот он снова пошёл. Я подумала, он слишком холодный, и напоминает споры, которые страшно вдыхать. Я оставляла следы на снегу, неглубокие, с приятным хрустом. Руки онемели, тело превратилось в желе. Шла словно в привязанная ремнями, что растягиваются, пока либо не лопнут, либо не притянут меня обратно. Макс шмыгнула носом, утерла грязь с лица. Думала ли она о лжи или перешла на мысли о Билли? Или вовсе сокрушалась о своей несчастной судьбе в маленьком трейлере с выпивающей матерью? Или все разом, и если так, то не пыталась ли она сейчас утонуть в своем горе? Ведь если в горе можно утонуть, ты умрешь, не физически, так психологически и духовно. И нет никаких проблем. Как жизнь стерли, оставив впереди чистый белый лист.       Макс обернулась, голубой взгляд остекленел. Я остановилась, когда она уставилась на меня, и почувствовала что застываю, как цемент. Заговорив, она поразила меня своими словами.       — Зачем тебе эти журналы? — спросила она сиплым, ничего не выражающим голосом.       — Потому что мне нравятся женщины, — я старалась не думать, когда отвечала. Словно Одиннадцать здесь не было, словно она — просто пылинка во вселенной. Макс задумчиво кивнула, стерла оставшуюся после слез влагу над губой.       — Ты… — она открыла рот, чтобы заговорить, и закрыла до того как оттуда выпрыгнут слова. Но лучше бы она не думала, лучше бы она сказала все как есть, так как имела на это право. Я была всего лишь маленькой злобной лгуньей, которая бросила её в сложный час, жестоко солгала. Однако Макс снова контролировала себя. И говорила вещи, которые говорить была не обязана, но едва я их услышала, кусок льда в груши подтаял. — Ты могла… открыться мне.       — Да, могла, — я вздрогнула. — Ты самый для меня дорогой человек. Но я не открылась ни Майку, ни Уиллу — по началу. Я так боялась, что ни с кем не могла поговорить об этом.       Макс медленно кивнула. Глаза она держала широко распахнутыми.       — Теперь ты считаешь меня мерзкой? — боясь услышать ответ, спросила я.       — Не из-за этого, — и голос её звучал безжизненно. Я не сразу поняла, что она имеет в виду.       Затем на поверхность всплыли воспоминания о письмах и их содержании. Не только об их существовании и имеющемся внутри признании в иной форме влечения, журналах с красивыми женщинами, которые заставляли в паху все изнывать от возбуждения, которого я никогда не испытывала ранее, не только о беспорядке в комнате и о письмах, где я признавалась в самом страшном — в том, что я посещала сны Макс и той иллюзорной Одиннадцать, следующей за ней, была я. Там писалось о любви к ней. Все черновики, перепробованные варианты искренности и агония голых яростных чувств. Рифма между скорбью по родному шерифу и скорбью любимой девушке по ненавистному брату, знак равно между смертью и осознанием новой себя. Первые месячные — первые мысли о недопустимом. Первая драка — первая ложь во спасение своего хрупкого эго. Первый стук сердца, прозвучавший в свете влюблённости.       Я выдохнула облачко пара, опустила голову. Стала ждать.       — Оди, — имя, сказанное её устами, звучало сладко. Если бы можно было забыться здесь и сейчас, я бы представила, что это — взаимность. Макс поморщилась и продолжила: — Я не хочу это обсуждать. Я даже не знаю, как реагировать, но знаю, что злюсь на тебя. Наверное, и из-за этого тоже, — она зажала руками уши, глубоко вздохнула, и я вновь почувствовала жгучую несправедливость. Внезапную и злую, от того, что Макс позволяла себе скорбеть, исчезать из жизни, быть не собой, как выразился наш общий друг. А я не могла, не могла так, как она, я сама переживала свои невзгоды, сломленная страхом и одиночеством. Макс рядом не было. Она была далеко.       И произнесла единственное, на что хватало сил:       — Макс, если бы я могла, я бы отказалась от этих чувств.       Вот и всё. «А теперь перестань стоять. Пойдём в дом, я обустрою тебе комнату. Если тебе будет некомфортно, можешь спать на моей кровати, а я буду на полу, в другом конце», — хотелось добавить, только язык перестал слушаться. Более того, я сомневалась, что смогла бы отказаться от них. Это ведь нормально — любить. Нормально — быть не как все. Нормально испытывать отчаяние, ужас, смущение. Я — всего лишь я, пускай последняя сука и эгоистка. Я любила Макс, любовь к ней наполняла меня смыслом, и я боялась, если и любви этой не станет — меня не станет вслед за ней.       Зная, что Макс пойдёт за мной, я развернулась и, не говоря ни слова, потопала к дому. И услышала донесенное ветром:       — Так за что ты боролась?       — Я же ответила, — сказала, подавляя раздражение. — За тебя.