Рана

      Ещё неделю назад мы с Уиллом договорились не идти на школьный Рождественский бал, сочтя подобное торжество идеальным поводом над нами поиздеваться. Это было не бегство, как он выразился, а стратегическое отступление. Я с ним согласилась, припоминая сколько настрадалась со своими одноклассниками. Я понимала, что в Хоукинсе было бы не лучше, о чем свидетельствовало наличие Медного Лба Роя, которого Уилл периодически вспоминал с содроганием (а я — с улыбкой, потому что заставила его обмочиться). Но… порой думала: уж лучше бы я осталась в Хоукинсе и училась там. Ходила бы в один класс с друзьями, делила бы одну парту с Макс, возвращалась домой к Хопперу, который помогал бы с домашним заданием. И ворчал. Он любил поворчать.       Но, возвращаясь к теме бала в Карлине, теперь я понимала кое-что ещё. Везде плохо, а если плохо везде, лучше по возможности улучшать свое состояние. Так мы с Уиллом договорились притвориться больными или вовсе переломать ноги, если Джойс станет настаивать, главное — не попасть на бал. Теперь же у нас была отличная причина пропустить танцы, песни, сплетни и скандалы: все это пришло к нам в дом, пускай вместе с людьми, которыми мы дорожили. Потому, когда я увидела расклеенные вблизи школы плакаты, сообщающие о сегодняшнем бале с часа дня до шести вечера, я удивилась и через секунду шлепнула себя по голове. А ещё подумала, что была бы счастлива пригласить Макс на танец.       От этой мысли в груди пробудились чувства, вспыхнули воспоминания, и щеки обожгло слезами. Но я отшатнулась, бросилась прочь от них — от слов Макс, от фантазий, которыми убаюкивала себя ночами, от желания помочь ей и защитить так, как сумею. Я вернулась к той себе, что в данный момент направлялась в ювелирный магазин для последних подарков, которые можно было бы купить за полтора доллара. За спиной Уилл и Джонатан ругались, загружая в багажник пакеты с подарками для друзей, всем, что удалось урвать в последний момент. Свитера, настольные игры, музыкальные диски, Джонатан же и вовсе нашел анталогию журналистики семьдесят третьего года, изданную в виде книги под редакцией неких Тома Вулфа и Джонсона.       Из ювелирного я вышла с браслетом, на котором висело единственное украшение. Серебристая подвеска-шарм с голубым камнем в центре. Все дешевое, ненастоящее, без сапфиров и серебра. По-моему, под тонкой металлической оболочкой скрывалась ниточка. Но это все, что я могла найти и подарить Макс. А если не примет… ну что ж, я подложу ей в сумку перед отъездом, и дальше пусть сама решает. С этими мыслями я села на пассажирское сидение, ожидая, когда братья решат свои мелкие разногласия. Запах кожи, духоты, кофе — ничего не выветривалось из столь поразительного салона, распахнутого на все двери, сохранившего запахи, что мы занесли в него ещё летом. Тем жарким летом… временем переезда, нерешительности и разбитых надежд. Я крутила браслет в пальцах, вспоминая как сидела пару месяцев назад на этом месте, глядела в окно, и взгляд цеплялся за исчезающий Хоукинс, за его тёмные ели, одноэтажные белые дома, замызганные автозаправки и дорожные забегаловки, пока вдаль не умчался знак с прощанием: «Вы покидаете Хоукинс. Приезжайте ещё!».       — Готовы, — Джонатан с кряхтеньем залез на переднее сиденье, Уилл плюхнулся рядом. Мы одновременно закрыли двери, и машина покатила в путь. На миг оглянулась на плакат с синим фоном и белыми снежинками, как на упаковках стирального порошка, и вновь подумала: до чего же было бы хорошо жить в мире, где тебя все принимают своей, где ты можешь, как год назад, сходить на бал в честь Рождества… только станцевать там не с мальчишкой, который нравился однажды, а с девушкой, которая нравится сейчас.       Пока мы ехали, Уилл рисовал, я — погруженная в рокот мотора, представляла себя на балу. Лишь Джонатан, ведя машину, вовсе отключил мозг: я буквально слышала сквозняк в его голове, под красными белками глаз. Возможно, он спрятался, как прятались в свое время дикие люди, спасаясь от опасностей, и опасностью в случае Джонатана был закономерный вопрос о том, как скоро Нэнси узнает о его вредоносных увлечениях. Так мы просидели до конца пути, молчаливые, занятые кто чем, без ощущения надвигающегося праздника.       Я собиралась отправиться к Майку сразу же как он позавтракает, попутно проведя с ним беседу о доверии и связи людей, вроде той, что так и не смог вымолвить Джим Хоппер, оставив в виде письма. Но перед этим решила очистить мозг и немного почитать. Когда входила, браслет лежал в кармане, потому Макс о нём не подозревала. Она давно проснулась. Я поняла это ещё на подходе к двери с драконом, услышав шуршание кроссовок по полу, и убедилась, когда попробовала незаметно проскользнуть внутрь. Макс сидела за моим письменным столом с наушниками в ушах. И смотрела в окно. Пустым взглядом. Взглядом, которым обычно смотрят душевнобольные или люди без себя самих, с разбитой на осколки личностью.       Она не замечала меня, зато я заметила её. И взгляд Макс был мне хорошо знаком.       Уселась на кровать, взяла с полки книжку давно прочитанную и вновь вернулась к её печальной, болезненной истории. Истории о такой, как я, девочке с телекинезом и сложным настоящим, с которым невозможно бороться. Я взялась за «Кэрри», представляя, как превращаю Рождественский бал в огненный Апокалипсис, и, залитая кровью своих одноклассников, друзей и врагов, смеюсь, глядя в зимние звезды на далеком небе. За спиной у меня кровавые лужи, растекающиеся по льду, тела — то там, то сям, изрезанные стеклом, вывернутые наизнанку. Я смеюсь. На мне бальное платье. Я зову на помощь, но никто не слышит, и потому смеюсь ещё громче и истеричнее.       Однако прикосновение к браслету выжгло эти воспоминания, остудило пыл, и я вновь оказалась в доме Байерсов.