Рана

      Перед завтраком и после завтрака я так и не сумела поговорить с Майком. Мы, всей дружной командой по убийству чудовищ скопившись в маленькой гостиной, сначала вспоминали как так получилось, что мы вообще с друг другом знакомы, потом Лукас, порывшись среди кассет с фильмами, набросился на Робин с вопросами, какой лучше всего посмотреть. Похоже, в этом году я была проклята Стивеном Кингом, поэтому все единогласно выбрали «Сияние» — оно снежное и настолько не праздничное и не рождественское, что лучшего фильма для поднятия настроения найти не получилось. Я, праздновавшая Рождество лишь однажды вместе с Хоппером, считала лучшим рождественским фильмом «Чудо на 34 улице» семьдесят третьего. Как выразился Лукас о кока-коле минувшим летом? Оригинал — классика, но ремейк — слаще, смелее…       Макс была мрачна, как туча. Её заставили выйти Нэнси и Дастин, возможно, поэтому она смотрела на всех недовольно, а может, дело было в том, что мы с ней так и не поговорили. Или вовсе в том, что она не нуждалась в нас, в нашем обществе, и считала нахождение здесь глупостью и случайностью. Я бы могла предъявить ей то письмо, где она мечтала встретиться со мной, предлагала приехать, но тревоги высосали из меня раздражение и чувство справедливости. Если она дуется — пускай. Её никто не заставляет бесконечно чувствовать свою вину и скорбь, как не заставляют праздновать Рождество.       Не знаю слов, описывающих ощущение от фильма, который вышел еще в те времена, когда я гнила в лаборатории Хоукинса. Экранизация Кинга оказалась совсем не экранизацией, а, как сказал бы Уилл, вольным переложением, и смыслы, закладываемые Кингом в книгу, перевернулись с ног на голову в фильме. Вместо жара — холод, вместо надежды — безнадега, вместо борьбы — смирение. В некотором смысле он был — простите меня, рассказчицу, за эту метафору, повторяющуюся раз за разом, — Изнанкой романа. Когда я читала «Сияние», я ощущала ужас от черной глубины человеческого сознания, в которую Стивен Кинг безжалостно толкал меня, заставляя недовольно задуматься и о самой себе. В этом я видела пользу любой литературы и, пусть читала медленно, как ребенок из яслей, радовалась, получая такую возможность. Я ощущала ужас от психологизма и удовольствие от языка, грязного и слишком, слишком разговорного. Это было горячее чтение, в течении которой я слегка сошла с ума вместе с главными героями.       А когда я смотрела «Сияние», то мерзла, мерзла от пронзительного взгляда Джека Торренса, давно смирившегося со своей темной стороной. Я смотрела на него, на снег вокруг него и проклятого отеля, и думала, не гляжу ли я также на окружающих, когда моя собственная тьма берет верх. Мне хотелось сжаться в комок и прижаться к кому-нибудь, к чему-нибудь. Теплому, живому. Как мои друзья. Как апельсиново-рыжие волосы Макс. Как сила, что некогда зрела в груди, безупречная, как шар из огня. После двух с половиной часов просмотра мы стали разбредаться, правда, большинство осталось сидеть, обсуждая. Джонатан, Уилл и Дастин спорили с остальными, не читавшими оригинал. Даже Джойс, которая прочитала у Кинга только «Сияние», и вряд ли вникала в суть, включилась в разговор.       В свитере с оленятами и улыбающимися снеговиками я стала прокрадываться на кухню. Надеялась перехватить печенье или заглянуть в пакеты, которые Нэнси и Стив притащили с «хозяюшкой Байерс» из гипермаркета. Оба, кстати, смотрели фильм, выглядя загнанными, как смирившиеся со страшной участью кролики, застрявшие в капкане. Не знаю, что творится в гипермаркетах перед Рождеством, но явно ничего хорошего. Так вот. Я направилась поглазеть на их труды, однако наткнулась не только на пакеты и съестное, оставшееся после завтрака, но и разглядывающего приклеенные к холодильнику фотографии Майка.       — С наступающим, — улыбнулся он. Напряженно. Рассеянно.       Сердце сдавило. Я с трудом удержалась от того, чтобы отвести взгляд.       — И тебя, — сдавленно произнесла я и закрыла дверь, ограждая нас от остального мира. Суеты, хаоса, вопросов, которые я так и не решила. Повисла тишина. Тишина напоминала по звуку ту раздражающую гармонию из фильма, когда Дэнни Торренс ехал на своей машинке то по полу, то по мягкому ковру с ужасным, не менее напрягающим узором. А может, тишина напоминала крик Кэрри, когда её облили свиной кровью. Впрочем, вопрос в том, а кричала ли она вообще? Я не помнила.       Мы долго не говорили. Я не знала, что сказать, стоит ли, не проще ли снова убежать и притвориться нормальной. Ведь это так просто… просто… бежать, не замечая, как трусость твоя порождает все больше проблем, и они, эти проблемы, вредят всем твоим родным.       — Что с тобой происходит? — вопрос без упрека и угрозы, а прозвучал ужасно, словно Майк размозжил мне нос.       И я вздохнула.