366 дней челлендж "Пиши"

      ДЕНЬ 39: «Его, ее и их бредовые истории» [13.09.2022 — 3 страницы] [14.09.2022 — 2 страницы] [15.09.2022 — 8 страниц] [16.09.2022 — 12 страниц] [18.09.2022 — 19 страниц] [30.09.2022 — 21 страница] [01.10.2022 — 24 страницы] [03.10.2022 - 25 страниц]       Фандом: Моя геройская академия (как ориджинал?)       Идея: Не идея, а первая часть подарка на день рождение для Сириуса. Честное слово, это охренеть сложно было сделать       Предупреждения: вы, скорее всего, потеряетесь во временных рамках, поэтому в конце будет небольшой таймлайн. Отклонения от канона, ООС, ОЖП, ОМП, Временная смерть персонажа, Изменения в канона, Злодей!Айзава Шота, Злодей!Изуку Мидория, Упоминание экспериментов над людьми, Стокгольмский синдром, Упоминание убийств, Упоминания крови. Упоминание домашнего насилия. Усыновление, иногда незаконное. Найденные семьи. Намеки на перерождение и реинкарнацию. Намеки на каннибализм. Упоминание использования наркотиков на детях. Дискриминация по причудам. Гендерная дискриминация. Детское беспризорничество. Со-зависимость. Намеки на непрямой инцест. Морально-серые все, даже те, кто не морально-серый на вид. Вынужденное самоубийство. — — - — - — - —

Вольный ветер: Сириус

      Сколько Сириус себя помнил, его жизнь всегда была гонкой со всем миром. Одно большое соревнование, в котором он либо продолжит быть победителем, уходя и сбегая, как можно дальше, либо проиграет, и игра закончится. На кону, кроме его жизни, было кое-что намного, намного важнее — это были его свобода и ветер в его волосах. Первые три с половиной года его жизни были воспоминаниями о серых стенах детского дома, громком голосе воспитательницы и ощущение голода в его желудке. Первые три с половиной года его жизни были воспоминания о неловкой, неудобной одежде, неправильных словах и его собственном рычании, когда он пытался отстоять свое.       Его называли неисправимым ребенком. Сломанным, в каком-то смысле. Ему сказали, что он не прав, что он не «он», что он должен смириться и быть как нормальные люди. Ему сказали, что никто никогда не будет по-настоящему свободным и что люди — не птицы, если только не преследуют желание умереть. Сириус считает что это звучит лучше, чем продолжать быть запертым без права голоса. Ему нравятся птицы.       Воробьи выглядят мило, когда дерутся друг с другом за кусок хлеба.       Сириусу было три с половиной года, когда ему удалось активировать свою причуду. Один из тяжелых дней, когда он был особенно несчастлив, когда другие дети стали особенно невыносимыми, когда этого стало просто слишком много, чтобы он мог справиться со всем. Сначала это ощущалось неправильно, непривычно и слегка болезненно, когда его тело деформировалось под его собственное желание, чтобы запечатлеть этот облик как «основной» для его мозга, а потом…       А потом он взлетел.       Высоко, высоко в небесах, где было слегка сложновато дышать, где облака выглядели как хлопья пушистой ваты и где воздух бил ему в лицо. Он был так высоко, он был впервые так чертовски свободен, что, когда начал падать — ничего не стал делать. Он позволил своему телу нестись вниз, преодолевая воздух, ощущая, как его порывы бьют его худую слабую спину, широко и почти безумно счастливо улыбаясь.       Он впервые ощущал себя птицей, что сбежала из клетки.       Он впервые ощущал себя свободным от серых стен.       Он впервые ощущал себя живым.       Он не уверен, как активировал свою причуду снова, чтобы создать небольшой… Портал? Синего цвета. Он просто упал в него, чтобы приземлиться на какой-то батут, смеясь во все легкие, так, как он не смеялся никогда. Его тело, которое впервые за три с половиной года его жизни ощущалось действительно его собственным, слегка приносило ощущение боли от резкого падения, но это было так не важно.       Сириус был жив! О, черт возьми, он был так чертовски жив, и он мог видеть небо, мог видеть яркие цвета у того цветка, название которого он не знает! Ветер бил ему в лицо, будто подталкивая взлететь выше, пока он хохотал, продолжая лежать на батуте, и он был таким чертовски живым…! Было даже не важно, что он плакал. Он не мог сказать точно, почему он плакал — просто этого было так много, это впервые было так ярко и так живо, так отличалось от всего, что он знал, и было таким важным… Он не мог сдержать себя.       Он не собирался сдерживать себя.       Несмотря ни на что, никто не собирался сдерживать его.       Он выиграл эту гонку с клеткой, он победил и остался на свободе. Он победил, и ветер стал ему другом, а замки прекратили существовать для него. Ему нужны были считанные дни, чтобы научиться пользоваться своей причудой правильно, попадая именно туда, куда ему нужно, а немного больше — чтобы научиться изменять свой облик. В детском доме говорили, что причуды нужно зарегистрировать, чтобы все было правильно и им дали названия, но Сириус мог справиться с этим сам.       [Метаморфия] — странное слово, которое каждый раз всплывало в мыслях Сириуса, когда он думал о своей первой причуде. Он часами сидел перед зеркалом в туалете какого-то отеля, конечно, тайно ото всех, изменяя свою внешность. Это было также легко, как дышать — серый цвет, белый, красный — его любимый, синий… Но каждый раз он возвращался к тому, что считал своим настоящим лицом. Серовато-синяя кожа, еще короткие тупые рожки, с небольшим участком зеленого на конце, и ярко-зеленые глаза, с продолговатым зрачком. Платиновые длинные волосы со всполохами светло-золотого и темно-оранжевого цветов, что заставляли его волосы напоминать бледный огонек.       Это лицо было ему намного ближе, чем то, которое было до причуды. Он чувствовал себя собой, и это было самым важным, не так ли?       Его вторая причуда, [телепортация], тем не менее, была его самой любимой причудой. Сириус скажет, что умрет без нее, и, скорее всего, это будет правдой. [Телепортация] позволяла ему создавать порталы куда угодно, [телепортация] дала ему иллюзорные крылья и познакомила с ветром, [телепортация] дала ему ключ из клетки… [Телепортация] была смыслом Сириуса. [Телепортация] была сердцем и душой Сириуса, возможностью быть свободным.       [Телепортация] стала причиной вечной погони в его жизни.       Он не знает точно, кто эти люди, что продолжали искать его. Они всегда разные, хотя упоминают одно и то же имя, как заказчика: «Бугимен». Это по-детски и странно, но Сириус однажды недооценил их и это закончилось длинным шрамом на его ноге, который мальчик успешно свел благодаря своей причуде. Больше он не позволял себе быть близко к своим преследователям.       Они появились, когда ему было пять. В городе о нем уже знали, полиция и герои с радостью бы поймали его, чтобы вернуть обратно в детский дом — и Сириус не мог этого допустить. Но ни один герой, ни один злодей, не были достаточно быстрыми, чтобы поймать его, достаточно свободными, чтобы сделать шаг в Мустафу, а выйти на другой части Японии.       Это стало его собственной гонкой со временем на изнеможение — Сириус устанет раньше, или его преследователи? Будет ли Сириус заперт, чтобы умереть за металлом клетки, или ветер снова встретит его как старого друга?       И ему десять, когда он встречает своих родителей.       Технически, не совсем так. И, возможно, он не совсем встречает их, более точный термин — он преследует их по всей Японии, наблюдая за работою двух девушек.       Невысокая, мягкая на вид брюнетка продолжала постоянно болтать о каких-то странных вещах, но, казалось, ее руки были благословлены или что-то в этом роде, потому что она продолжала создавать странные и восхитительные вещи, которые отдавала другим людям за деньги. Иногда она спонтанно обрастала пушистой на вид овечьей шерстью, такой же черной, как ее волосы, но это было забавно мило. И вместо того чтобы обращаться к себе с местоимениями «она/ее» или «он/его», она прыгала между ними, будто барашек в горах. Забавно.       Вторая девушка была намного серьезнее, но также намного интереснее. Казалось, она продолжала мелкой гребенкой прочесывать списки и преследовала героев так, будто адские псы стояли над ее душой, уговаривая найти еще одну провинность. Ее светло-зеленые волосы нередко были распущены, в отличии от брюнетки, и она использовала вырастающие из ее тела колючки, чтобы угрожать тем, кто угрожал ей. Черт возьми, она попыталась уколоть героя номер два, Старателя, одной из своих иголок, а после вызвала его в суд и победила, обвинив в домашнем насилии и избиении детей! Это было почти также увлекательно, как бои на бойцовском ринге!       Итак, Сириус очарован, и он не может не преследовать своих родителей, которые еще не знают о том, что они его родители.       А потом его замечают, и если сначала Сириус боится, что его запрут — и он знает, что они должны хотя бы попытаться. Обе девушки работали на героев, и если темноволосая была поддержкой, то светловолосая создавала агентства для новых героев и курировала некоторые. Сириус даже видел, как темноволосая девушка бросалась в объятия героического блондина, Сущего Мика, который громко и тепло приветствовал ее, пока светловолосая более спокойно общалась с героем Облаком, мужчиной с голубыми волосами-облаками и Полночью, героиней 16+.       Они не сделали это.       Каждый раз, когда Сириус приближался ближе, они подпускали его и не удерживали рядом. Когда Сириус бормотал о том, насколько крутые работы темноволосой девушки, Мичи Джо, ощущая смутное дежавю, она только счастливо пищала в ладони, широко ухмыляясь от восторга. Каждый раз, когда Сириус предлагал что-то, она записывала это, чтобы принять во внимание. Сабарон Амакуни замечала его раньше всех, заботилась о его самочувствии и взяла за привычку носить ему какие-то сладости, чтобы угостить при встрече. И если Джо была слишком увлечена работой, чтобы проводить с Сириусом время, там всегда была Амакуни, чтобы составить мальчику компанию.       — Черт, ты слишком милый! — Джо широко улыбалась, лежа на столе Амакуни, слегка потягиваясь. — Если бы была возможность, я бы хотел усыновить тебя!       — Ну, я был бы не против, — как бы между прочим заметил блондин, слегка отводя взгляд. — Но я не буду здесь долго? Я хочу пойти дальше?       — Мы бы не стали держать тебя, малыш, — Амакуни мягко улыбалась. — Ты волен путешествовать везде, куда хочешь, и сеять хаос. Просто помни, что если ты захочешь, тебе всегда будет куда вернуться.       Это было легко. Сириус мог это сделать. Может, это было бы чем-то вроде гнезда у птиц — они могут возвращаться к ним, а могут просто построить новое, если старое надоест, не так ли?       Сириус мог сделать это.       Он игриво улыбался.       — А~, тогда, Джо мой папа!       — Ха?! Каким образом, я…!       — О мой Мик, солнце, это восхитительно!       Сириус и Амакуни громко смеялись над ворчащей, но прячущей улыбкой Джо.       Сирис действительно мог сделать это.

Застенчивое бедствие: Лиоре

      Лиоре не боится темноты.       Лиоре боится того, что может быть спрятано под ее покровом, скрытое во мраке, далеко от его глаз. Он боится того, что может напасть на него, он боится того, что может сделать ему больно. Ему всего три года, когда он прячется под кроватью, обустроив там свою собственную базу, потому что его старшая сестра была злобной и рассказала ему страшилки на ночь.       Лиоре считает себя оправданным, когда прячет любимую игрушку сестры в доме. Не то чтобы кто-то подумал на него. Он умеет быть хитрым, когда это необходимо.       Но Лиоре все еще боится, и ночник, лежащий рядом с его кроватью подозрительно «моргает», заставляя маленького мальчика сжаться в страхе. Короткие платиновые волосы взъерошены, будто шерсть у недовольного кота, и две верхние руки мальчика прижимаются к телу, пока две нижние удерживали большого плюшевого гуся ближе к телу — Лиоре так не хочет быть здесь.       Он хочет к своей сестре. Она может быть иногда злой, но нет никого лучше, чем его сестра, чтобы прогнать страхи ночи.       Это ночь, когда Лиоре активирует свою причуду.       Лиоре знал, что его ждет этот день. Его мать обладала забавной причудой голоса, что позволяло ей имитировать любой другой голос, а отец умел создавать нити, чтобы контролировать небольшие деревянные куклы. Его сестра получила странную разновидность причуды отца — она могла контролировать свое собственное тело, как отец контролировал кукол-марионеток.       Если бы кто-то спросил, Лиоре получил самый худший тип причуды.       Его мать тихо вошла в комнату, чтобы проверить, спит ли ее сын, но испуганный ребенок рефлекторно использовал только появившуюся причуду:       — Нет! Нет! Исчезни!       Его мать ушла без слов, оставив напуганного ребенка рыдать под кроватью.       Ее нашли спустя два дня в больнице, не понимающей, что произошло и каким образом, пока специалист по причудам не диагностировал Лиоре причуду контроля над чужим сознанием.       Судя по всему, Лиоре было достаточно просто сказать кому-то что-угодно, чтобы человек сделал это, несмотря ни на что, пока боль не выведет человека из-под причуды. Лиоре нашел это восхитительным и забавным.       К сожалению, его родители считали иначе.       По крайней мере, его сестра тоже считала [Сирену] классной?       Лиоре пять лет, когда он увлекается героями. Особенно, он не может не восхищаться Сущим Миком — героем, чья причуда буквально является силой голоса, и разве это не круто? Он танцует по дому, представляя, что таким образом дерется с плохими парнями, кричит боевые фразы и названия несуществующих атак, представляет, как стоит спина к спине со своим любимым героем, а потом смеется под нос, пряча ухмылку за ладонями — он хочет быть лучшим героем из лучших.       Это много работы, больше, чем Лиоре хочет, но его желание… Его достаточно, чтобы он попробовал.       Итак, ему семь лет, когда он берет блокнот и карандаш, вспоминает все выученные им кандзи и пишет просьбу своей матери, чтобы отправиться учиться единоборствам. Или каратэ. Или дзюдо. Лиоре согласен на все, чтобы добиться своего. Его мать ворчит о том, что это хлопотно, но послушно ищет место, где он мог бы заниматься, даже если ее это не радует. Она ищет долго, потому что три важных критерия — безопасность, профессионализм и отсутствие дискриминации по причуде являются приоритетами для нее, но не для многих других людей.       В первый же день занятий Лиоре жалеет о своей затее. Все четыре руки у мальчика трясутся, колени дрожат, а в теле болят даже те места, о которых он не знала. Уже этого достаточно, чтобы сомнения получили доступ к его разуму.       Он все равно продолжает занятия, хотя бы потому, что мама благоразумно оплатила их на год вперед. Женщина слишком хорошо знает своего ребенка.       А спустя полгода Лиоре встречает их, и возможно, он немного влюбляется.       — Нее-сан! — светловолосый мальчик широко улыбается, тщательно подавляя свою причуду, чтобы случайно не поймать в ловушку зеленоволосую, сбитую с толку девушку, которая удивленно приложила руку к сердцу. — Стань моим учителем, пожалуйста!       — Прости, что? — пораженно спрашивает девушка, бросая панический и непонимающий взгляд на брюнетку рядом, которая также ошарашенно смотрит на Лиоре. Рядом с брюнеткой был светловолосый рогатый ребенок, но не это было важным, потому что…       — Вы та, кто победил Старателя! Пожалуйста! Я хочу быть таким же крутым героем, как вы!       — Вау, мама собирает последователей? — удивленно спросил рогатый ребенок.       — Мама? — Лиоре моргает. — Я могу называть вас так, учитель?!       — Я еще не…!       — О мой Мик, — брюнетка слегка удивленно смеется. — Мы усыновляем второго ребенка? Похищаем его из семьи? Что?       Лиоре продолжает улыбаться, каким-то образом зная, что его не прогонят. Что-то в его голове, странный голос, намекает на то, что здесь он получит так много всего и что это будет так весело! Тем более, приятно снова называть кого-то мамой, когда несколько лет ты вынужден молчать в кругу своей семьи. Не то чтобы Лиоре, семилетний ребенок, действительно понимал это.       Поэтому он просто наслаждается, когда узнает имена его вторых родителей — Сабарон Амакуни, его милая мама-кактус, которая неожиданно расцвела большим красным цветком на голове, когда Лиоре обняла ее, и Мичи Джо, темноволосая девушка, которую, как сказал его новый старший брат, Сириус, нужно называть «папа». Его папа забавно фырчит на слова Сириуса, но счастливо улыбается, когда Лиоре дарит ей объятия тоже, так что все хорошо.       Остается только объяснить его родителям, почему он хочет быть с двумя незнакомыми взрослыми, но все будет хорошо, не так ли?       И, хотя на первый взгляд кажется, что у них все не так хорошо, его мать напугана, а отец грозится подать на папу в суд за домогательства к ребенку, что, Лиоре хочется кричать, просто смешно! Им нужно почти неделю, чтобы общение стало хотя бы нейтрально-спокойным, и первые два месяца его сестра та, кто сопровождает его на личные уроки борьбы от мамы-Кактуса!       — Знаешь, — почти недовольно ворчит Амакуни. — Я могу понять реакцию родителей Лио. Мы выглядим странными для них.       — Нам нужно это исправить.       — Зачем нам?       — Мы нашли двух наших детей здесь. Смотри мне в глаза и скажи, что нет других.       — …дерьмо. Мы начинаем собирать детей.       — Как грибы, — глубокомысленно кивнула Джо. Амакуни вздохнула.       «Думаю, я был бы прекрасным белым грибом!» — довольно размышляет Лиоре, делая вид, что не подслушивал чужой разговор, как какой-то сталкер. Сириус обещал показать ему горы, и он хочет увидеть их.

Лисьи огни над водной гладью: Даня и Питер

      — Я думаю, это судьба, — Даня серьезно кивает самой себе, смотря на ребенка перед ней. У мальца большие, нежно-голубые белки глаз, и это все, что у него было. Никаких зрачков или другого цвета. — Ты ведь еще слишком молод, чтобы разговаривать, да?       Девочка — все же девочка, — широко улыбается беззубой улыбкой, и нежно-фиолетовые и более темные пятна на ее коже будто слегка сверкают. У младенца, которому не может быть больше полугода, тонкое тельце и маленькие, забавные осьминожьи щупальца на голове, темно-фиолетовые и гладкие, с присосками на задней части. Даня видела осьминогов только в магазинах и в аквариумах, куда ее водила мама.       Сейчас Даня не уверена, нужно ли ребенку в воду. Трехлетняя девочка с короткими белыми волосами быстро оглядывается, ее золотистые глаза недовольно сужаются — здесь никого нет. Ребенок не должен быть один. Итак, Даня поднимает малыша, недовольно пыхтя и крутя белыми лисьими ушами, чтобы поспешить к тетушке, похвастаться находкой.       — Я буду называть тебя Питером, — бормочет беловолосая девочка, слегка улыбаясь. — И теперь ты моя сестра!       Даня думает, что это могло закончиться хуже. Ее тетушка, которая взяла опекунство над Даней после исчезновения ее семьи, соглашается принять Пит с условием, что ее племянница прекратит использовать свою причуду. [Лисий огонь], как назвал причуду, появившуюся полгода назад, доктор, не был любимой вещью ее тетушки — она говорила что-то о потерянных душах, мертвецах и осквернении, но Даня была слишком молода, чтобы серьезно обдумать слова женщины.       Она просто наслаждается своим детством и ролью старшей сестры, ощущая себя ответственной за свою младшую. Пит растет милым ребенком, который ярко улыбается и щупальца на ее голове становятся длиннее, как обычные волосы — только на присосках появляются маленькие, мягкие и странные шарики. Они легко снимаются, и ее лисьи огни иногда застревают в этих шариках, поэтому они часто проводят чистку.       По какой-то причине, это очень хорошо. Пит веселая, Пит ярко улыбается, Пит стремится обнять Даню и много говорит, используя какой-то забавный детский акцент. Даня любит свою младшую сестру и планирует ударить спрятанной в сарае лопатой каждого, кто обидит ее. Поэтому Даня сидит вместе с Пит и рисует, хотя сама не особенно любит это дело; поэтому она учится как можно лучше в школе, чтобы потом помочь Пит узнать новую тему.       Причуда Пит проявляется позднее, чем обычно должна проявляться причуда, и это…. Ну, не хорошо.       Потому что, когда Пит снова снимает со щупальца знакомый мягкий шарик и привычно лопает его в руках, застрявший там ранее лисий огонек вспыхивает и проявляет… кого-то? Этот кто-то выглядит так, будто должен быть мертв, и Даня действует быстрее, чем думает — возможно, это инстинкты ее причуды, абсолютно животная лисья ярость, что нечто опасное находится рядом с ее семьей.       Она пытается ударить кого-то, но он бросает ее в стенку с той же легкостью, с которой Даня бросает мячик — и, небеса, это больно. Питер испуганно кричит, бросаясь за ней, и это дает существо больше времени для маневра — крик из испуганно, переходит в крик боли и страха, и это так ужасно, что шестилетняя Даня хочет рыдать. Ее ребра болят, когда она безуспешно пытается подняться с пола, и мутная пелена перед глазами абсолютно не мешает увидеть, как Питер висит в воздухе, болтая ногами в бесплотных попытках выбраться, пока существо душит ее полусгнившей рукой.       Даня боится. Впервые так сильно боится.       А потом все загорается синим пламенем, и она не знает, что происходит — но крик становится ужаснее, и она просто хочет быть в безопасности со своей сестрой, подальше от всего этого ужаса. Каким-то образом среди силуэтов десятка и сотен людей она замечает, как тело Питера прекратило дергаться в руках существа — на самом деле, подобных этому существу стало больше, и все они толпятся вокруг Питера.       Питера, который прекратил сопротивляться, и сердце Дани холодеет от минутной мысли, что ее сестра мертва.       Она кричит. ====       Даня спит, и Питер слишком молода, чтобы понимать, что именно происходит.       Даня спит, и прошло слишком много времени — взрослые называют это «комой», длинный сон, из которого сложно вырваться, — а Питер все еще не понимает, что с ней произошло и что случилось.       Тетушка сказала, что в произошедшем ее вина. Питер ничего не помнит, кроме боли и страха, а также равнодушного голоса в ее голове, который шепчет на незнакомом, но понятном языке: «Все имеет цену». Она не помнит, что именно произошло, но помнит, как острые зубы вонзаются в ее плоть, помнит, как что-то вытекает из ее головы, будто тонкий ручеек, и помнит громкий крик, полный злости и безнадежности.       Она тоже помнит, что Даня — ее сестра, лучшая сестра во всем мире, — спасла ее.       Герой, который спас их, сказал, что это не вина Питера. Что иногда причуды слишком сложные, слишком опасные и плохо контролируемые, а первое использование нередко заканчивается травмами. Герой — нежно-голубые волосы-облака и такие же глаза, нежная улыбка и имя «Облако» — гладит Пита по подпаленным и обгрызенным щупальцам на голове, ласково улыбаясь ей, будто все нормально.       Будто Даня не спит уже вторую неделю, не имея силы вырваться из своего длинного сна. Из комы.       Потом Пит остается один на один с Даней, которая спит. Она выглядит живой и у нее нет травм — она просто спит.       Питер вспоминает свое отражение в зеркале. Уменьшенные и обгрызенные щупальца, синяки и следы от зубов, рваные линии шрамов и ожоги, которые без следа исчезнут после нормального лечения. Питер проходится по своим воспоминаниям, и это больно — будто нет отдельных частей, что-то из чего-то исчезло, и ты не знаешь, что, но чувство неправильности просто бьет тебя по голове.       Питеру больно, но она старается не плакать, потому что ее сестра в коме, потому что ее сестра спасла ее, потому что кто-то должен теперь присмотреть за Даней. Ожоги становятся будто горячее на ее коже, и она сглатывает, почему-то боясь прикоснуться к своей сестре.       Она пройдет это.       Даже если все медленно идет вниз, даже если появляется чувство, будто она ничего не может сделать, чтобы спастись. Если в больнице говорят о том, что она — или Даня — не более чем будущие злодеи с такими разрушительными опасными причудами. Даже когда Пит узнает о том, что ее причуда, [Фантом], для нормальной работы нуждается в том, чтобы медленно поедать ее воспоминания, ощущения, плоть или разум, в зависимости от ситуации. Даже когда тетушка становится слишком громкой вечерами, и от нее пахнет вином. Даже когда медсестры поджимают губы и намекают, что сегодня Дане стало хуже.       Питер заставляет себя терпеть.       Это меняется, когда Питер неожиданно осознает, что может использовать не только женские местоимения, но и мужские. Ей шесть лет, он просто ищет то, что сделает ее счастливой и комфортной.       — О! Тетушка, я хотел бы…       — Что ты сказал?       — А…? Ну, я хотел бы…       Пит не знает, из-за чего женщина, которую она помнит всю жизнь, ударила его.       И почему не прекратила бить.       Питеру восемь лет, когда ему больно. Питеру так больно, что перед глазами все белеет, но он продолжает нести на своей спине тело одиннадцатилетней сестры, чтобы сбежать как можно дальше. Даня стонет что-то неразборчивое, не имея силы и сознания что-то сделать самостоятельно — ее голова лежит на остром плече, спрятавшись под щупальцами, и бессмысленный взгляд упирается куда-то вперед. Даня под разными лекарствами, которыми, как оказалось, уже давно кормят ее доктора.       Питер тоже была под ними. Она не помнит их вкус и то, как они влияли на нее, только ужас и страх, беспомощность — она без сожаления отдает эти воспоминания на кормление своим призракам, чтобы они помогли ей и Дане сбежать.       Питеру восемь лет, и все, чего она желает — это безопасность для своей сестры. Она уже не ищет безопасности для себя — она была бы в порядке, даже если бы осталась одна. Просто дайте ей покоя, а ее сестре безопасность, пожалуйста.       Дане нужно почти неделю, чтобы прийти в себя, и Питер не уверена, что это та Даня, которую он помнит из детства.       Даня нервная, она осматривается, ожидая любой беды, и шипит как рассерженная кошка, когда кто-то взрослый близко. Даня бессознательно сжимает и разжимает кулаки, будто хочет что-то ударить, напрягается рядом с чужими и пытается стоять между Питером и другими. Когда-то длинный и пушистый белый лисий хвост, который спокойно висел или возбужденно поднимался вверх, все чаще нервно крутится, показывая недовольство своей хозяйки.       Это не та Даня, которая воспитала и вырастила Питера. Но это все еще она, с ее мягкими любящими улыбками, легкой игривостью во взгляде и теплыми руками, которые греют руки Пита вечером. Это все еще Даня, которая шепчет ей сказки и говорит, что дальше будет лучше. Даже если ей больно ходить из-за нескольких лет сна без движений, даже если ее руки дрожат, когда она зажигает свой лисий огонь, даже если в ее глазах все больше безнадежности, когда они почти неделю голодают.       Питер все еще любит свою сестру. Это все еще ее сестра. Это нормально, если она изменилась, потому что Питер достаточно взрослая, чтобы принять это и продолжить любить ее. И их новую жизнь, вдали от боли и страха, вдали от страшных докторов, неправильного сна и странных лекарств. Вдали от едких слов тетушки и ее болезненного удара. В любом случае, Питер привыкла есть меньше после «комы» Дани.       Даня не выглядит счастливой, когда Пит небрежно упоминает об этом. Она всхлипывает от отчаяния, почему-то продолжая извиняться, и Питер не понимает этого, пытаясь успокоить свою сестру.       Единственное, по чему Питер действительно скучает, это чипсы. Чипсы были вкусными, сырные и крабовые, сметана и паприка, а еще были те забавные со жвачкой. Они не были вкусными, но забавными.       Не то чтобы Питер упомянет об этом Дане. Его сестра не должна винить себя из-за чипсов тоже, честное слово.       Питеру десять лет, когда их находят другие дети. Это два светловолосых мальчика, у старшего серовато-синяя кожа и небольшие отростки-рога, а у второго, младшего, четыре руки. Даня выглядит так, будто готова напасть в любой момент, а Питер поджимает губы, как-то отдаленно размышляя, каким чувством он готов пожертвовать, чтобы спасти их.       Дети бывают злые. Время на улице очень хорошо научило их этой простой истине.       Сириус и Лиоре странные, но интересные. Сириус широко улыбается, и Питер думает, что это похоже на кота из старой, старой сказки — он тоже может перемещаться между разными местами, «Свободен как ветер!», и может принимать чужие облики. Даня ошарашенно бормочет теории о том, как много нужно Сириусу знать, чтобы принять чужой облик, а потом смеется, когда он становится странным слиянием ее и Питера. Лиоре яркий, милый мальчик, который обнимает их со всей силой четырех рук, открыто и громко рассказывает о своем дне, а также по секрету, шепотом, в шутку подставляет Сириуса в чем-то.       Сириус и Лиоре братья, похоже на Даню и Питера, но это что-то другое. Менее близкое. Когда это стало настолько близким, что не помещается в рамки братства?       Они приносят им еды, одежды и деньги. Сириус говорит, что это от их матери и отца — что в случае чего, они оба готовы принять их в своем доме, дать еду и тепло, которое они заслуживают. И если они захотят уйти, они не будут держать их и не запрут, потому что все они свободны.       Питеру и Дане нужно некоторое время, чтобы решиться. Но они делают это с первыми холодами.

Две стороны одной монеты: Феликс и Фелицис

      Сколько Феликс себя помнит, все хорошо.       У нее есть милая мать, которая дарит ей лучшие в мире объятия и поцелуи в лоб, у нее есть отец, который защищает ее перед другими, гордится ее успехами и носит на плечах, и у нее есть много друзей на улице, такие же счастливые дети как она. У нее есть вкусная еда, сладкий чай и счастливые улыбки, которые делают ее еще более счастливой.       У Феликс Фелицис столько счастья, сколько может получить единственный ребенок в семье, и она купается в нем как рыба в воде.

      Сколько Фелицис помнит себя, ей больно.

      У нее есть главный доктор, который смотрит на нее безразличными глазами, прописывая новый эксперимент или дозу лекарства. У нее есть медсестры, которые крепко держат ее за руки, когда она кричит и вырывается, пытаясь выбраться и получить хоть немного отдыха от острых уколов и постоянной боли, что сопровождает ее жизнь. У Феликс пустые камеры, еда, едва достаточная для подавления голода, и каменные стены, запирающие ее в одинокой камере.

      У Фелицис Феликс столько боли, сколько за всю жизнь получит далеко не каждый взрослый герой, спасающий своей жизнью многие другие.

      Феликс считает, что люди должны быть добры друг к другу, и особенно они должны проявлять к другим уважение. Она забавно хмурится, ее темные кошачьи уши дергаются в недовольстве, а длинный гладкий хвост раздраженно бьет по полу — она шипит, когда какой-то мальчик пытается издеваться над другой девочкой, отталкивая его в сторону, не причиняя вред. Она помогает девочке подняться с колен, улыбается и говорит, что все будет лучше.       Люди верят ей. Милая девочка с кошачьей мутацией, длинные рыжие волосы, связанные в милый высокий хвост и счастливые улыбки. Тот тип, которому взрослые доверяют своих детей и ставят своим детям в пример. «Будьте такими же как Феликс — разве это так сложно?».       Феликс не считает, что они правы. Она такой же обычный ребенок, как другие.

      Фелицис не знает, что такое «человеческое отношение». Она знает, что если не хочет быть избитой охраной, то должна жаться ближе к противоположной от них стене, как можно дальше от мужчин, что входят в ее камеру, принося ей еды. В редкие дни, когда она заперта с другими людьми — детьми, как она, или взрослыми, как охрана, — ей нужно быть как можно осторожнее и агрессивнее, чтобы они не сделали ей больно. Она раздраженно рычит, показывая себя опаснее других, даже если ее руки трясутся от страха, что кто-то окажется сильнее нее.

      Она дерется с каким-то мальчишкой, который хочет стать главным здесь, и не ощущает себя виноватой, когда он скулит как животное, весь избитый и исцарапанный.

      Другие опасаются ее. Дикая, жестокая девочка, острые когти и порванные кошачьи уши, гладкий черный кошачий хвост, который больно бьет по лицу и громкое шипение, достойное раздраженных кошек. Короткие, темно-красные волосы и дикие глаза. Тот тип, который заперт за тяжелой металлической клеткой, чтобы другие люди указывали пальцем и говорили: «Вау, что это за животное?»

      Ее причуда, [Золотой билет], делает ее невероятно везучей. Эта причуда с ней с рождения, также, как и ее кошачья мутация.

      Ее причуда, [Насквозь], позволяет ей исчезать из поля зрения и существования на короткое время. В отличии от ее кошачьей мутации, причуда активируется во время одного из боев с другими заключенными.

      Феликс Фелицис живет счастливой жизнью обычного ребенка, водит веселую дружбу с задорным мальчишкой, Бакуго Катсуки, и ведет с ним шуточные бои, когда тот пытается возгордиться своей причудой, [Взрыв].

      Фелицис Феликс выживает как несчастное создание, запертое в клетке, и самые опасные и ужасные бои у нее с Мидорией Изуку, одним из многих заключенных в этой лаборатории.

      Вот только иногда ей снится дикий ребенок, который скалит ей клыки.

      Вот только иногда ей снится странный ребенок, чье лицо — капля в каплю ее собственное.

      У этого дикого ребенка ужас в глазах и острые когти, когда она хочет атаковать.       У нее лицо Феликс.

      У этого странного ребенка непонимание в глазах и мягкие детские щеки.

      У нее лицо Фелицис.

      Феликс семь лет, когда она начинает разговаривать с диким ребенком. Это короткие истории, впечатления о дне, она ведет монологи о своем хобби — рисовании — и рассказывает смешные моменты с Бакуго. Слегка смеется под нос, рассказывая, как мама случайно сожгла пирог или как отец забыл дома какие-то важные документы. Она не подходит, но медленно привыкает к другому ребенку.

      Фелицис слушает другого ребенка, запоминая. Почти инстинктивно она копирует позу, движения и стиль разговора, пытаясь уменьшить количество шипения и рычания, смущенно морща нос. Она не понимает, о чем говорит другая она — точнее, она различает и понимает слова, но не может представить что-то другое, кроме больших холодных стен и изнуряющих драк, болезненных экспериментов.

      — Я думаю, мы должны знать друг друга.

       — Знать друг друга?

      — Да! Меня зовут Феликс Фелицис, как тебя?

      — Мне сказали, что это Фелицис Феликс.

      Феликс не знает, что именно она ищет. Ей девять, все, что она знает — это то, что кто-то, невероятно похожий на нее, но такой невероятно другой, заперт в плохом месте и ей больно. Есть люди в белых халатах, которые оставляют ее копии шрамы, есть люди, которые бьют ее, есть дети, которые сражаются с ней. Феликс не любит это, она хочет закончить это, и вместе с Бакуго она роется по дому, потому что ее причуда заставляет ее искать решение здесь.       Они находят странные документы под кроватью матери. Феликс умеет читать, но все слишком сложно, и, понукаемая причудой, она звонит по незнакомому номеру.       — Это Наомаса Тсукаучи, могу как-то помочь…?       — Прошу прощения? Мою сестру держат в плену…

      — …мы с радостью примем ее, офицер, — голос девичий, незнакомый. Фелицис не особо обращает на это имя, оглядываясь, впитывая в себя буйство цветов того, что за пределами лаборатории. — Ее, и ее сестру.

      Феликс слегка улыбается, прижимаясь к Фелицис ближе, и красноволосая девочка позволяет ей это, привыкшая к чужому присутствию. Ее похитили — спасли. Феликс говорит, что ее спасли, чем бы это ни было, — полгода назад, и сейчас, когда ей четырнадцать, присутствие Феликс стало как часть нее.

      Это странно. Фелицис не уверена, что именно — мир, который был ранее недоступен, теплое и не жесткое тепло тела ее сестры или то, что их двух собираются усыновить.

      — Спасибо вам, — детектив Наомаса тяжело вздыхает. — Нам действительно повезло, что вы открыли центр помощи детям и линчевателям.

      — Это все из-за привычки моего партнера собирать детей, — театрально шепчет темноволосая девушка, Фелицис удивленно опускает голову на правое плечо.

      Девушка со светло-зелеными волосами слегка шлепает другую девушку по руке, будто ругая.

      — О, молчи, Джо, это и твоя вина, — отвечает она, закатывая глаза. — Кстати, вы говорили, одна из девочек хочет стать героем?

      — Да, это молодая Феликс. Сказала, что как и ее друг, будет героем, чтобы спасать людей.

      — Амакуни-чан легко поможет ей всем, чем сможет, — брюнетка — Джо — довольно улыбается. — Как и я.

      Фелицис не уверена, чего она ждет от этого нового для нее мира.

Цвета Индиго: Диана

      — Ты уверена, что в этом доме будет безопасно?       Голос Химико тихий — слишком тихий, чтобы это было комфортно, насквозь пронизанный ожиданием какой-то опасности и жестокостью. Это голос, который когда-то был полон жизнерадостности и счастья, голос ее старшей сестры, которая была вынуждена повзрослеть слишком рано, чтобы спасти их двоих.       Диана слегка сглатывает, стоя рядом с сестрой. Маленькие воробушки сидят на ее плечах, нашептывая заверения о том, что дальше безопасно, что дальше нет героев или злодеев или в целом кого-то, кто может причинить им вред. Безопасный пустой дом, в котором они смогут отдохнуть, в котором смогут провести ночь. Если им повезет, в доме никого не будет некоторое время, и они смогут отдохнуть больше, чем одну ночь.       Если им повезет, в доме не будет никого другого, и ее сестре не придется убивать кого-то.       Диана стряхивает это с себя.       — Да, нее-чан, в доме пусто, — отвечает темноволосая девочка, слегка щуря глаза, зябко передергивая плечами. — Мы можем идти дальше.       Химико довольно хихикает, мягко проводя по волосам Дианы в пародии на ласку, и довольно идет к дому — младшая девочка не отстает. Птицы с ее плеч разлетаются во все стороны, кошка в рюкзаке недовольно фырчит — Ми-нэко также голодна, как ее хозяйки, но им нужно подождать еще немного. Небольшой заброшенный дом на углу улицы выглядит страшно и неопрятно, следы ожогов на стенах отталкивают — Диана замечает знак с фамилией «Мидория» на ограждении дома, прежде чем входит.       Дом такой же грязный и пустынный изнутри, как и выглядит с улицы, везде пахнет гарью.       — Идеально! — Хими-чан широко улыбается, несколько раз крутясь вокруг, будто танцуя. — Мы можем убрать этот дом и некоторое время отдохнуть здесь! Мусутафу редко патрулируется другими героями, это идеальное место, чтобы отдохнуть! Ди-тян такая умница!       Диана нервно улыбается, оглядываясь — ей не нравится это место.       Ей не нравится, как она и ее приемная сестра пришли к этому.       — Я возьму себе комнату поменьше.       Диане было пять лет, когда это произошло. Она в некотором роде винит себя, что ничего не смогла сделать — не поняла, что что-то нужно сделать. Все дни, когда родители издевались над Химико, когда оскорбляли ее и ее причуду [Метаморфозы] только за то что ее активация требует крови — Диана знала, что это неправильно, но все, что она могла сделать, это быть рядом. Ее собственная причуда, [Ребенок Мира], в отличии от [Метаморфозы], взрослым нравилась.       Диане было все равно. Она не нуждалась в одобрении своей «милой, женственной и доброй причуде», когда на ее глазах ее сестру, девочку с самой милой и доброй улыбкой, оскорбляли за «злодейскую, не милую причуду». Каждый раз она пыталась отвлечь их от этого, каждый раз пыталась помочь Химико, каждый раз… Проигрывала самой себе и своему возрасту, вынужденная смотреть, как новые синяки цветут на коже ее сестры, тогда как сама Диана должна была лишь мило улыбаться.       Другой проблемой была нужда Хими-чан в крови. Химико медленно угасала, чувствовала себя все хуже и хуже без крови, страдая от боли во всем теле, и их родители отказались помочь ей. Диана пыталась давать ей свою кровь — все ее руки были покрыты маленькими следами острых зубов Химико, чтобы хоть как-то облегчить ее жажду, в шутку называя её «леди-вампир», но их родителям это не понравилось.       Диана винила себя в этом.       Винила себя в том, что не смогла помочь своей сестре больше.       Что проиграла самой себе и их родителям.       Когда взрослые узнали о том, что Диана отдает Химико свою кровь, последняя была жестоко избита и заперта в кладовке, а Диана была строго наказана. Несколько раз темноволосая девочка пыталась проникнуть в кладовку, через животных передать свою кровь или сделать хоть что-то, слыша звуки рыданий от боли своей сестры, и как медленно ее голос становится все отрывистее и отрывистее, но ничего не выходило.       Диана помнит, как рыдала под дверью в кладовую, пытаясь выцарапать себе кошачьими когтями путь вовнутрь, пока в доме никого не было. Она помнит, как слышала слабые попытки Химико расцарапать дверь с другой стороны. Как их рыдания переплетались вместе, чтобы причинить еще больше страданий от осознания их беспомощности.       Диана помнит, как больно это было.       И как больно было впервые получить пощечину, когда приемный отец увидел царапины на двери.       Диана винит себя в этом.       Диана винит себя в этом, потому что Химико слышала, как их отец ударил ее. И этот звук как будто сломал ее сестру окончательно. Звуки из кладовой не могли быть человеческими, нечленораздельные рычания и завывания, смешанные боль и ярость, от которых по шее Дианы шли мурашки, и от которых их родители побледнели, будто полотно.       Этой ночью Химико выломала дверь изнутри. Диане было пять лет, когда Химико вошла в ее комнату, с широкой и слегка безумной ухмылкой, с ног до головы покрытая кровью. Бормоча себе под нос о том, какой беспорядок она оставила, Химико вывела ее из дома, не скрывая мертвые и изуродованные тела взрослых. Когда они сбежали и…       — Ди-тян? — Диана вздрогнула всем телом, резко оборачиваясь — в дверях самой маленькой спальни стояла Химико, удивленно опустив голову на правое плечо. — Ди-тян, ты в порядке? Ты стояла и смотрела в стену пару минут.       Диана не боялась своей сестры.       Возможно, немного боялась нож в ее руке.       Но не свою сестру.       — Прости, нее-чан, — темноволосая девочка устало улыбнулась. — Кажется, я слишком задумалась. Нам нужно найти поесть.       — Я могу дать тебе немного своей крови! Это очень вкусно! — светловолосая девочка широко и мягко улыбнулась, оголяя клыки. Диана подавила дрожь, ощущая странную благодарность и отвращение к предложению сестры. — Честно-честно! Я могу сделать это!       — Спасибо, нее-чан, это очень мило, — Химико, казалось, улыбнулась еще шире. — Но мне нужна обычная еда, я не устану повторять это.       Химико преувеличено кивнула, легкой походкой уходя из комнаты — пару секунд Диана смотрела в пустой проем, сглатывая вязкую слюну в горле.       Иногда Диана хочет, чтобы мир был немного добрее к таким людям как она или Хими-чан.       Диане одиннадцать лет, и за последние шесть лет она привыкла к тому, что ей и ее сестре нужно выживать. Люди редко бросали на нее больше, чем один взгляд, замечая только грязные спутанные волосы и впалые щеки, прежде чем с отвращением отвернуться. Она вроде бы хочет схватить их за одежду и кричать, что это не ее вина. Что она не хотела жить на улице, что она не хочет быть грязной, быть голодной и холодной от ветра. Что она и ее сестра не заслужили этого, что им просто нужна помощь.       Дело в том, что помощи никогда не было. Были только Диана и Химико, а также их способ жизни.       «Бродячие кошки». Уличные дворняги, никому не нужные, блохастые и мерзкие в чужих глазах. Возможно, разносчики заразы. В отношении Химико это всегда также было «диким животным».       И она была. Химико была дикой, Химико не умела сдерживать себя, Химико неслась к опасности со всем желанием самоубийцы встретить смерть. Это причина, почему она всегда носит ножи, либо крадя их из домов, либо находя в мусоре. Это причина, почему она не умирает от голода, нападая на первого «вкусно пахнущего» человека. Это причина, почему среди людей она известна как линчеватель, несмотря на то, что в ее жертвах не только злодеи.       Диана никогда не убивала, Химико никогда не позволяла ей делать это.       Когда Диана едва не убила человека, который напал на них, она взбесилась и едва не напала на темноволосую девочку — кричала о потраченных мечтах, что Диана не может делать то, что делает Химико, что это «неправильно».       Диана говорит себе, что ее это не напугало. Что все нормально.       Больше она испугалась, когда Химико начала рыдать, почти также надрывно-болезненно, как в дни, запертые в кладовке, продолжая как молитву шептать «неправильно, неправильно, так неправильно…!».       Диана не знает, как помочь тринадцатилетней девочке. Диана не знает, что она должна сделать. Ее старая мечта, когда ее причуда только проявилась, стать героем, который покажет миру: «Не существует злодейской причуды! Все равны и достойны счастья!». Это мечта, которую ее приемные родители очень хвалили, если не считать части о злодейских причудах. «Все равны, детка, но злодейская причуда есть злодейская причуда». Диана ненавидела это.       Химико все еще верила, что она станет героем.       Диана не верила что станет им. Герои были… Разочаровывающими. Они охотились на них, будто на животных, оскорбляя их злодеями и сумасшедшими.       Диана не хочет быть ими. Хотя были хорошие герои — по крайней мере, Сабарон Амакуни была ее вечным героем. Пять лет назад Старатель едва не убил ее сестру, когда они только-только начали свою жизнь на улице, а спустя полгода они узнали из новостей и газет, что Герой был посажен в тюрьму за издевательства и насилие над семьей, чрезмерную агрессию и несоблюдение протоколов.       Возможно, Диана драматизировала, но огненный ублюдок едва не сжег ее сестру, так что Сабарон-сан была чертовым героем в квадрате, даже если была просто менеджером.       Диана подавила вздох — хорошо, было много классных героев, тот же Ястреб, герой в топе пятидесяти, быстро набирал популярность. Он был крут. И Облако. Сущий Мик. Мируко была восхитительна. И…       …Диана сглотнула. Нет, в любом случае она останется с сестрой, а не станет героем.       Не так уж она хочет быть героем.       Химико была ранена. Химико была чертовски ранена каким-то ублюдком-злодеем, и Диане пришлось использовать все силы Ми-нэко, чтобы сбежать. Ее сестра хрипела от боли на ее спине, слишком тяжелая, чтобы Диана действительно могла что-то сделать, и одиннадцатилетняя девочка просто паниковала.       Что ей делать? Что ей делать? Что ей…?!       …она споткнулась. На мгновение ей показалась, что вся жизнь пронеслась перед ее зажмуренными в ужасе глазами, но вместо того, чтобы упасть на асфальт и разбить себе нос, каким-то образом она упала прямо в мягкую кровать.       Диана знала, что падения так не работают. Ее сестра все еще была на ее спине, хрипя от боли, когда темноволосая девочка попыталась оглянуться.       — Пааааап! — громкий мальчишеский голос раздался по дому, заставив Диану барахтаться быстрее, пытаясь выбраться из-под сестры. — Здесь раненый ребенок, которому нужна помощь!       В момент, когда Диана выбралась из-под сестры, в комнату — светлое, большое помещение в нежно-желтых цветах, с большим открытым окном и светлой мебелью, — ворвалась молодая девушка, лет двадцати восьми. Ее темные длинные волосы были связаны в пышную булочку, а карие глаза удивленно смотрели на Диану. Рядом с окном стоял мальчик, лет четырнадцати, со странного цвета кожей и рогами.       Он широко и клыкасто улыбнулся Диане, отчего девушка напряглась, в ожидании нападения.       — Мы можем усыновить их?!       — Сириус! — в голосе девушки было что-то между страданием и восторгом. — Это еще два украденных тобой ребенка!       — Мне помогла Даня, — заметил мальчик.       — Это не помогает!       Диана не понимала, что происходит, но была готова драться за свою сестру до конца.

Скучающие карты: Тайред

      Ее называли Тайред.       На Английском, «tired» означало «уставший», «утомленный» и «выдохшийся». Кюдай-сан сказал, что ее эксперимент был обычным пережитком прошлого, что-то, в целом уже не такое нужное, даже не настолько полезное, чтобы оправдать своим затраты, и просто утомлял всех вокруг. Поэтому ее называли не иначе как «Тайред», «Выдохшийся эксперимент».       Тайред не уверена, было ли это предвиденье, что она родилась такой же уставшей, как ее имя и ее эксперимент.       Она была создана, чтобы тестировать некоторые опасные наркотики на живом человеке. В день, когда она родилась в лабораториях, ее мать умерла от передоза какого-то наркотического средства, а об отце ей никогда и никто не рассказывал. Один из других подопытных шепотом говорил, что это должен был быть кто-то очень важный, потому что эксперимент также был о переносе причуд, но это было просто идеей и слухом.       Не то чтобы Тайред не думала над этим, сидя в своей камере. Представлять себе, что ее отец кто-то сильный и важный, кто-то, кто ждет, что она пройдет весь эксперимент успешно и вернется к нему сильной девочкой, было приятно. Может, он скажет, что это была ошибка и ей не должны были делать больно, и кого-то убьют; главное, что Тайред теперь сможет быть в безопасности.       В любом случае, это всего лишь идея. Маленькая мечта.       Ее называли Тайред. Одна из немногих, у кого даже было имя. Чаще всего имя было у тех, кто подавал «надежду на лучшие результаты». Тайред просто была с ним.       Это было нормально. Тайред не нуждалась в большем.       Кюдай-сан сказал, что Тайред является экспериментом, который не обязательно проживет до появления причуды. Был большой шанс, что она умрет до ее появления.       Он ошибся, и Тайред прожилка до шести лет, не обладая ни одной причудой.       Кюдай-сан сказал, что очень доволен этим фактом, и если Тайред будет послушной, будет хорошо учиться и принимать свои наркотики, Сэнсей — что такое «Сэнсей»? — будет добр к ней, подарит причуду и сделает ее чем-то великим. Поэтому Тайред продолжала учиться читать, когда в глазах расплывалось, считать, когда ощущала, как под кожей бегают крысы, и по памяти рассказывать стихи, хотя было сложно вспомнить собственное имя.       Тайред пыталась быть хорошим ребенком, чтобы получить причуду и стать чем-то большим, чем она была.       Итак, ей было восемь, когда Кюдай-сан выпустил ее из камеры и провел в другую камеру.       Другая камера была… Странной. Вместо серых стен это был какой-то странный, тусклый оттенок оранжевого, были мягкие большие кровати и стол с тетрадями. Несколько полок с книгами, игрушки — большие, маленькие, все они мягкие на вид, — а также другие люди. В стене, справа от входа, была еще одна дверь — быстрое изучение показало там ванную, — а слева была решетка, за которой была другая комната, практически такая же на вид.       — Теперь, Тайред-чан, это твоя новая комната, — сказал Кюдай-сан, нежно погладив Тайред по каштановым длинным волосам. — С тобой будет жить твой лучший друг, и человек, которого ты должна охранять всеми силами, хорошо? Это твое новое задание.       Несколько раз у Тайред была задача «защищать». Ей давали какую-то игрушку, что-то съестное или какую-то другую вещь со словами «защищать», а потом запирали в комнате с другими людьми, которые хотели забрать то, что она защищает.       Драться с другими больно. Про крайней мере, после этого ей давали что-то сладкое.       Изуку был чем-то странным. Читами был чем-то странным.       Тайред была… Тайред.       Во-первых, у Изуку было второе имя. Точнее, он назвал это фамилией, чем-то, что связывает людей в одну семью или что-то вроде этого. «Мидория» — это фамилия, и она стоит перед именем. Мидория Изуку, семилетний мальчик с растрепанными зелеными волосами, большими зелеными глазами, нервными движениями и обеспокоенным взглядом. Тайред должна была защищать его, поэтому старалась быть рядом, а когда врачи попытались забрать его, впервые напала на них.       Изуку выглядел так, будто хотел плакать. Тайред не понимала этого.       Кюдай-сан сказал, что Тайред молодец, но врачи могут забирать его на некоторое время. И синяки, а также шрам на плече, полученный в драке с врачами, были заслужены ею.       Читами был взрослым мужчиной, который не помнил, кем он был до «Читами». Ему было где-то двадцать или около того, длинные черные волосы, которые часто падали ему на уставшее бледное лицо, черные глубокие глаза, два из которых были на обычном для глаз месте, и еще множество было разбросано по его телу, и которые сверкали красным, когда он использовал свою причуду.       Он был тихим, но милым мужчиной, который через решетку приказывал им есть свои овощи и ворчал, что они не должны быть здесь, даже если не понимал, почему нет. Это было странно. Изуку и Тайред нравился этот мужчина.       Изуку был в этом месте с тех пор, как ему исполнилось два года. Он помнит, что его дом был сожжен, и его забирали из горящего помещения.       Читами не помнил ничего, что было раньше, чем полгода, но на его теле было несколько острых шрамов.       Тайред была в лаборатории с тех пор, как она родилась.       Чаще всего они проводили время сами с собой, разговаривая, читая, или что-то рисовали\писали. Не редко кого-то из них забирали на следующие эксперименты, тогда двое других кое-как пытались помочь третьему. Несколько раз их уводили всех троих, и это вызывало панику в глубине души Тайред — Изуку и Читами признались, что с ними происходит тоже самое.       Тайред десять, когда Читами пускают в их камеру, и обнимать взрослого мужчину приятно и мягко, это дарит им чувство безопасности. После этого их нередко уводят в другие камеры, всех троих, и они всегда стоят друг с другом, чтобы помочь и защитить другого,       Тайред и Изуку беспричудные, но они хорошо дерутся. Тайред смелая и решительная в том, чтобы бить чужие лица, а Изуку, как сказал Кюдай-сан, «Хитрый маленький засранец». В отличии от них, причуда Читами, [Стирание причуд], уравнивает шансы в бою, и у него достаточно глаз, чтобы, когда устанет один, сработал другой. Это круто и удобно.       Безопасно.       Тайред двенадцать, когда ее и Изуку приводят к Сэнсею. Читами был заперт в своей камере, злой и недовольный, что их уводят, и Тайред также чувствует это тянущее чувство беспомощности, когда стоит перед Мидорией, в глупой попытке защищать. Сэнсей — не доктор, а значит Тайред должна защитить своего друга, не так ли?       Мужчина со страшными шрамами на голове и без глаз смеется над ними, когда дарит обещанные когда-то причуды. Мужчина смеется, когда предлагает Изуку что-то странное — стать его преемником, дать ему свободу и возможность отомстить героям за что-то, что они не сделали в прошлом. За то, что они не спасли его, за то, что он должен был пережить.       Тайред хочет сказать, что это глупая идея.       Тайред молчит.       Изуку получает обещание, что Читами и Тайред будут такими же свободными, как он, и соглашается стать преемником Сэнсея.       Получение причуды болезненное.       [По картам], ее причуда, которая позволяет предвидеть события через семь часов, используя карты, ощущается неправильно и отвратительно под ее кожей. Будто кто-то забрал ее печень и сунул на два размера больше. Причуда Изуку, [Распад], может уничтожить в пыль все, к чему он притронется пятью пальцами, поэтому Кюдай-сан приносит ему художественную перчатку без трех пальцев.       Читами зол на то, что они выбрали что-то такое опасное, но во всем его теле ощущается облегчение от того, что они живы, и Тайред не может обижаться.       Впервые выйти в мир… Сложно. Читами и Изуку, конечно, рядом, они все трое блуждают по Японии, изучая и узнавая о том, что происходит в мире, как все устроено и что происходит с героями. Тем более, имея доступ ко всем финансам Сэнсея, — что оказалось огромной суммой денег, почти подавляющей, — они должны были собрать «подчиненных» и помощников, чтобы свергнуть героев и отомстить им.       Изуку казался странно зацикленным на этом.       Читами и Тайред приняли это.       Им нужно было почти три года, чтобы собрать достаточно последователей, силы и влияния. Тайред все еще плоха в том, чтобы жить среди людей, а не в лаборатории, но медленно она привыкает к этому. Изуку делится с ней и Читами своей фамилией, чтобы обозначить их как семью в глазах других злодеев, и это делает Тайред немного теплой внутри.       Приятно-теплой. Тайред «любит» это.       Все они приводят людей, и Тайред не исключение. Ей удалось привести почти десять человек! И самые интересные из них это Феликс Фелицис, которая, как оказалось, когда-то была в одной с Изуку лаборатории, пока ее не спасли, и Питер. Они оба живут в одном доме, судя по всему, счастливые в нем и у них большая семья. Но Фелицис не ощущает себя полностью счастливой, и она хочет причинить вред тем, кто причинил вред ей. А Питер… Четырнадцатилетняя девчонка только сказала, что хочет немного похулиганить, и было бы неплохо украсть чипсы.       Питер любит чипсы.       Изуку не любит Фелицис и Питера.       Однажды Питер под ворчания Фелицис приводит к ним Даню, которая занимается линчевательством и хакерством в свободное от работы в приюте время, и Тайред вроде бы нравится это. На протяжении года она знакомится со всей семьей «официально усыновленных детей хаоса», как они называют себя, и все они очень милы к ней и добры. Она даже знакомится с их опекунами, Сабарон Амакуни и Мичи Джо, которые с восторгом принимают ее, прося держать в секрете от других то, что она злодей.       — Милая, мы не запретим тебе заниматься злодейством, — вздохнула Джо, слегка улыбаясь. — Черт, я бы хотел стать злодеем, чтобы избить несколько задниц, но Амакуни-чан никогда не станет злодеем, а на стороне героев есть Ямада-кун, который, я клянусь, чертово солнце, и когда-то я уговорю его жениться на мне. Вместе с Амакуни-чан они два чертовых солнца, что делают мир ярче. Так что я поддержка героев, но это не значит, что ты и другие дети не могут быть злодеями. Все, что вы хотите.       Тайред не уверена, что она хочет быть злодеем. Или героем. Она хочет быть с Изуку и Читами. А еще с «Детьми хаоса». Это мило и уютно.       …возможно, она хочет ограбить банк. Она не уверена.

Лесная мавка: Марвен

      У нее на руках спит ребенок, и это единственная причина, почему, несмотря на дикую дрожь в мускулах, Марвен продолжает бежать. Бежать как можно быстрее, игнорируя слезящиеся глаза — хотя, возможно, это не она плачет, просто слишком много воды, и она попадает в нос, сквозь закрытые губы — мало воздуха… Марвен издает хриплый всхлип, прижимая к себе слишком холодное пятилетнее тело, заставляя свое тело бежать быстрее.       Она не останавливается ни на мгновение, пытаясь создать как можно большее расстояние между собой и их тюрьмой. Не важно, что она продолжает захлебываться водой — нет, сейчас не так много воды, чтобы быть опасным, но ей было тяжело дышать… Так тяжело…       Когда все стало таким сложным? Когда стало нормальным игнорировать свой собственный страх, чтобы выжить?       Марвен было пять лет, когда все началось по-настоящему. Обычный ребенок, что жил обычной гражданской жизнью — прекрасные родители, много веселых друзей, которые со смехом говорили, что даже если ее причуда не проявится, они будут рядом с ней, и будущее, в которое она смотрела ясными, полными надежды голубыми глазами. Все просто было хорошо, и так должно было остаться.       Ровно до проявления ее причуды. Поздноцветущий ребенок, которым она была — глубокой ночью, под воздействием своей просыпающейся причуды, она вышла из дома и утопилась в реке. Это было легко, по началу — но ее пижама быстро стала тяжелой на ее теле, вода обжигала горло, ее легкие сдавливало и распирало одновременно, и она тонула… Быстро приходя в себя.       Она впервые узнала о смерти, умерев в муках и в окружении воды. Воды, давления и боли.       Вот только она не умерла.       Ее причуда, [Лесная мавка], была… Сложной. Если отвлечь в сторону тот факт, что причуда буквально вынудила ее покончить жизнь самоубийством, и несколько дней Марвен страдала на дне озера от постоянного удушья, получив твердую гидрофобию и ангинофобию, ее причуда делала ее зависимой от природы. Точнее, от чистой, незапятнанной человеком, газами и ядовитыми парами, природы. Когда первый раз после «смерти» родители привели ее в лес на пикник, она сошла с ума от восторга, и, сговорившись с лесом, едва не убила несколько человек.       Быть в лесу было опасно. И это привлекло к ней внимание.       Ей было семь, когда ее похитили из собственного дома и заперли в четырех стенах, используя в качестве донора крови. Удивительно, что ее причуда позволяла лечить других людей, используя буквально ничего, кроме воздуха для этого.       Неприятно, что это стало причиной ее похищения.       Якудза, преступная организация. Марвен не совсем понимала, что это такое, кроме того, что они «злодеи», что они недолюбливают причуды, и что то, что с ней делают, неправильно. Она была заперта практически всегда, не видя солнечного света, почти насильно ее заставляли принимать душ, даже если это заканчивалось ее истерикой, еда была пресной и в ней было мало овощей… Она ощущала себя такой же увядшей, как кактусы в доме ее матери после недель засухи.       Потом к ней принесли Эри.       Эри была… Чем-то абсолютно другим. Четырехлетняя маленькая девочка, белые длинные волосы и красные, невероятно красные влажные глаза, яркая улыбка, не уверенные объятия…. Эри будто была сборником идеальных черт, самый милый и добрый человек, которого Марвен видела, которая любила слушать ее болтовню, идеи заговора и символизмы.       Эри была младше Марвен на десять лет. Маленький ребенок. Нежные руки, с точками от инъекций и сбора крови, с бинтами, крепко обхватывающими ее плоть, и худобой, достойной голода.       В детстве Марвен мечтала быть героем. Все мечтали быть героями. Быть героем, спасать людей, быть как Всемогущий — было чертовски круто думать о таком будущем.       Марвен пятнадцать, когда она сбегает, пользуясь остатками своей силы, игнорируя то, как ужас пронзает ее кости из-за дождя, прижимая к себе испуганную Эри как можно сильнее. Марвен пятнадцать, и она твердит себе, что делает героическую работу, спасая Эри — спасая себя — из рук якудза, и она не уверена, что готова вернуться в дом своей семьи.       Она прячется в переулке какого-то большого дома с нежно-лавандовыми стенами, потемневшими от дождя. Крыша защищает ее от воды, она дрожит от страха и холода, слушая, как сопит Эри, и осознание отсутствия плана бьет ее по голове, будто особенно крепкий камень.       Она не знает, что делать. Их будут преследовать? Искать? Успеют ли они спрятаться? Этот дождь закончится? Если нет, Марвен не уверена, что справится с тем, чтобы бежать дальше. О, господи, куда она должна идти? Она должна найти каких-то героев? Если она не ошибается, Чисаки-сан — главный якудза — имеет связи среди героев. К кому ей обратиться? Работает ли героем Всемогущий, все еще? А если она заболеет? Если Эри заболеет? Если…?       — Эй! — она вздрагивает всем телом, резком оборачиваясь, когда замечает под дождем парня, который смотрит на нее своими удивленными темными глазами. — Тебе нужна помощь? Это приют, также центр помощи для злодеев, линчевателей и героев.       Марвен удивленно моргает. Она не уверена, что понимает, о чем говорит парень.       Парню примерно лет двадцать, может, двадцать четыре — он высокий и худой, его кожа выглядит сухой, но очевидно, что он пытается присматривать за ней. Черные взлохмаченные волосы связаны в неаккуратный короткий хвост из верхней части, а нижняя свободно распущена, прикрывая плечи. В глазах парня только удивление, он слегка нервно сжимает ручку прозрачного зонта с принтом нескольких черных овец, когда ждет ответа.       Марвен прижимает Эри ближе к себе, когда девочка изворачивается, чтобы посмотреть на незнакомца.       — Мне не нужна помощь! — ее голос предательски срывается в конце на отчаяние, когда дождь становится сильнее.       — Моя родители вряд ли будут против, и вы сможете уйти в любой момент, — предлагает он второй раз, и слегка поджав губы, медленно подходит ближе, протягивая руку. — Меня зовут Шимура Тенко, и я клянусь, что это будет безопасно для тебя и твоей сестры.       — Она не моя сестра, — бормочет Марвен, но заставляет свое тело слегка расслабиться. Не то чтобы у нее был шанс сбежать. — Марвен. Меня зовут Марвен. Это Эри. Нам… Нам нужно спрятаться?       Темные глаза с сомнением посмотрели на нее, но Тенко только кивнул в ответ. Итак, это было попыткой.

Чистый лист: Шимура Тенко

      Девушка, которую Тенко подобрал, сидела на большом лимонного цвета диване, подобрав под себя ноги — ее бледно-голубые глаза внимательно следили за суетящейся Джо, которая бегала по комнате, предлагая то чай, то сладкое. Эри, младший ребенок, сидела на ее скрещенных ногах, с волнением смотря на все ту же Джо, хотя больше внимания она уделяла появляющейся на шее женщины черную мягкую шерсть.       Не то чтобы он винил ее в этом — когда он был младше, его всегда привлекали физические проявления причуды, особенно, когда его собственная причуда так и не проявилась. Ему было восемь, когда Папа, — Ками, было слишком весело подхватить это обращение от Сириуса, чтобы смущать его почти-родителя больше, — и Мама появились в его доме, чтобы предъявить обвинения в насилии его родителям и забрать его. Тогда это казалось лучшим днем в его жизни, поскольку приют, в который он и его сестра попали, был очень милым и поддерживал их желание стать героями, несмотря ни на что.       Джо и Амакуни находили время каждую неделю прихрдить к ним, чтобы поговорить и убедиться, что с ними хорошо обращаются. Его сестру довольно скоро усыновили, оставив его в приюте, но он редко ощущал себя одиноким, когда его так часто навещали.       Он помнил, как, будучи ребенком, всегда предпочитал обнимать старших на девять лет девушек, нередко из-за уникальных характеристик их причуд. Кожа Амакуни была гладкой и слегка прохладной, она смеялась, что это из-за ее причуды кактуса, что естественным образом увлажняет ее кожу. С другой стороны Джо, кроме того факта что она сама по себе была мягкой, обладала нежностью и более теплой температурой, а когда она обрастала своей супер-мягкой шерстью? Сейчас, вспоминая, как он с восторгом зарывался в эту шерсть под смех девушек, он мог ощущать только смущение за младшего себя.       Когда ему было одиннадцать, было настоящим шоком быть официально усыновленным директором Юэй, Нэдзу, и узнать, что именно два его личных героя будут его опекунами. Джо театральным шепотом возмущалась ему, что Амакуни просто скрытый манипулятор и вместе с директором планирует захватить мир, так что он просто пользуется их связями.       Тенко любил свою жизнь. Он знал, что Джо и Амакуни скрывают от него что-то, связанное с его усыновлением — и что это крепко связано с героем номер один, которого его родители искренне презирали, но предпочитал не заморачиваться об этом. Амакуни как-то обмолвилась, что Всемогущий просто был мудаком, который отказался от своего долга, как преемника своего мастера, и на этом все.       Тем более, у него был вид с первого ряда на то, что делает его семья.       Он был свидетелем того, как впервые за годы знакомства Амакуни вся обросла острыми длинными иголками от злости, когда Джо принесла в их дом избитого парня лет пятнадцати. Тойя впоследствии оказался сыном героя номер два, который избивал своих детей, супругу, а также проворачивал незаконные махинации с документами и шел против законов, запрещающих причудливый брак.       Тенко вроде размышлял, был ли кто-то из первой пятерки действительно таким же крутым, как казался. Потому что его матери потребовалось полгода и помощь дедушки Нэдзу, а также дядюшек Ямады и Оборо, чтобы официально осудить Старателя и отправить его в тюрьму. Этого времени было достаточно, чтобы дядя Оборо проникся к Тойе симпатией и усыновил его, когда парень отказался возвращаться в семью.       А потом… Ну, будет мало сказать, что его опекуны начали настоящий марафон. Если бы он был достаточно молод, он бы продолжил называть это «фармом детей», потому что, начиная с Сириуса, первого официального усыновленного его родителями ребенка, их становилось только больше.       Тенко было пятнадцать, когда появился Сири. Маленький мальчишка, едва десять лет, худой и яркий, будто пылающий огонь, не сдерживаемый ничем, кроме собственного желания. Сириус был дерзким там, где дерзким быть не стоило, он рвался узнать больше обо всем, любил книги, не любил разговаривать о прошлом, а также яростно защищал любое проявление свободы. Темными вечерами и ночами он несколько замыкался в себе, и Тенко, как ответственный старший брат приходил к нему с горячим шоколадом, чтобы хоть как-то помочь.       Спустя полгода Джо и Амакуни буквально средь белого дня нашли второго ребенка, который был официально усыновлен — Лиоре. Лиоре был лучиком солнца, который болтал обо всем и ни о чем, глупо и восхитительно шутил, стремился стать героем — как когда-то Тенко, но сейчас он был больше заинтересован возможностью создавать предметы поддержки. Его папа выглядел круто, когда создавал чертовы пистолеты, а Сириус, как бы не возмущался Джо, явно смотрел на работы Амакуни с большим интересом, — и не стыдился явных предпочтений.       Тогда его родители сговорились со своими друзьями и создали приют для брошенных или нуждающихся в помощи детей. Это был небольшой домик с нежно-лавандового цвета стенами, недалеко от елового палка, с горизонтальной крышей, на которой росли какие-то растения.       Приют потребовал расширения, когда, спустя год после встречи с Лиоре, и почти десятком детей, которые каким-то образом не пробились в сердце его родителей, но остались жить в приюте, Сириус и Лиоре приводят в дом Питера и Даню. Это… Ну, Тенко не может солгать и сказать, что понимает их отношения. Они называли себя семьей, брат и сестра, но были слишком близки, слишком зависимы друг от друга, слишком нуждающиеся в подтверждении того, что другой жив. Дядя Оборо, который познакомился с ними спустя неделю, рассказал, что спас как-то их в день, когда активация ребенка-осьминога сработала, едва не убив всех.       Дело в том, что Питер и Даня официально считались линчевателями из-за нескольких боев и использования причуд. Тем более, Питер твердо решил, что собирается быть злодеем, что честно сказал родителям, и… Ну, не то чтобы Тенко ожидал какой-то злости от них, но они могли бы хотя бы сделать вид, что разочарованы. Они не герои, конечно, только поддержка, но черт возьми!       Итак, они воспользовались своими связями, и приют для детей стал больше, чтобы получить крыло помощи для линчевателей.       Это, казалось, растопило детские сердца достаточно, чтобы они стали обращаться к родителям «папа» и «мама», что было невероятно весело.       Почти также весело, как, когда спустя год, его папа подрался с полицейским, потому что тот обвинял одну из двух новых официальных сестер Тенко в том, что она злодейка. Фелицис могла быть немного странной из-за воспитания буквально в клетке, но это не делало ее злодейкой…! Даже если она сама решила стать злодеем, вместе с Питером, с уважением относясь к Дане, которая познавала азы хакерства. Центр помощи стал больше, включая в себя злодеев.       Феликс была личной отрадой Тенко, также ярко желая стать героем, как и Лиоре. Черт подери, Шимура был готов сам ссориться с дедушкой, если это заставит его принять двух девушек.       Почти два года приют и центр помощи стабильно работал, нанимая работников, нянь, психологов и юристов, финансируя разнообразными героями, по большей части, конечно, дядей Миком и дедушкой Нэдзу. Было много детей, много злодеев, линчевателей, просто гражданских, которые искали помощи. Тенко, который на этот момент успешно закончил факультет поддержки и работал в агентстве начинающего героя, Хоукса — приемного сына Нэдзу, которого однажды, будучи еще ребенком, привела его мама, — и его напарника, Аида, — Тойя, который быстро привязался к крылатому парню, — был просто счастлив, что ничего еще не взорвалось, чтобы испортить счастливую жизнь.       А потом Сириус привел Диану и Тогу, и… Что ж. Обе девушки были не в порядке. Диана, возможно, из-за того что была младше и пластичнее, а также не подвергалась такому насилию, намного легче вернулась в русло «обычной жизни», но Тога нуждалась в пространстве и помощи. Блад Кинг усыновил ее из-за похожей активации их причуд и каждую неделю приводит в гости, чтобы позволить сестрам видеться друг с другом.       Было мило, что они обе собирались стать героями — Диана через учебу, а Тога через терапию и прохождение процедуры для линчевателей.       А буквально три месяца назад — что два года после усыновления Дианы его родителями — их злодейская часть семьи привела Тайред, и милая, нерешительная девушка, которая буквально не умела жить среди большого количества людей, конечно, неофициально была усыновлена и принята в семью. Тенко был бы удивлен и обеспокоен, если бы этого не случилось. Даже если Тайред не жила с ними, ну…. Сири почти семьдесят процентов всего времени проводил в разных странах, изучая мир и упиваясь своей свободой, технически, являясь линчевателем из-за незаконного использования своей причуды.       Все было нормально.       И вот, сейчас, Тенко сидел в своем кресле с приставкой, смотря, как его мать уже оформляет документы на усыновление двух найденных им детей, его папа суетится как курица-наседка, которым она и была, а двое найденышей сидят, явно не понимая, что происходит. Не то чтобы Тенко будет что-то с этим делать, кроме, может быть, попросит у отца шоколад. Он заслужил свою награду за успешное нахождение пополнения в семью, ясно?       Уже привычно в стене появился портал, из которого выскочил шестнадцатилетний парень с широкой, невероятно счастливой улыбкой, игнорируя двух незнакомцев — вместо этого он сразу же бросился к Джо, вынуждая того выпустить из рук одеяло, чтобы обнять подростка.       — Мама! Папа! Я женился! — абсолютно счастливо объявил Сириус, и…       Тенко неожиданно подавился воздухом, судорожно кашляя, под недоуменный шокированный крик их матери, пока отец ошарашенно приоткрыл рот, смотря на невозмутимо-счастливого мерзавца, который смеет сбрасывать подобные информационные бомбы на их неподготовленные головы. Из портала, почти робко от незнания, что ее ждет, выглянула голова незнакомой девушки с самыми яркими — буквально радужными — волосами, и довольной улыбкой.       — О, черт подери, — ошарашенно прошептал Джо, смотрят теперь на, предполагаемую, невесту Сириуса. — Ты женился.       Тенко жалел, что не остался сегодня на работе. Нет.

Краткая хронология:

2030 год:       . Джо и Амакуни рождаются в разных семьях 2037 год:       . рождается Таками Кейго       . рождается Тодороки Тоя 2042 год:       . Амакуни «похищает» Кейго и помогает Нэдзу усыновить его 2045 год:       . Джо и Амакуни встречаются в Юэй       . Джо и Амакуни преследуют геройский класс 2046 год:       . в класс, после фестиваля, попадает Айзава       . Амакуни начинает свой крестовый поход против «плохих героев» 2047 год:       . На дом Мидории нападают, и Старатель сжигает этот дом       . Мидория Изуку был похищен 2049 год:       . Айзава исчезает 2050 год:       . Они почти усыновляют одиннадцатилетнего Тенко 2052 год:       . Джо и Амакуни помогают Оборо усыновить Тойю, потому что тот отказывается вернуться в семью 2053 год:       . Старатель попадает в тюрьму       . Рей получает опеку над своими детьми 2054 год:       . Появляется Сириус       . Появляется Лиоре 2055 год:       . Появляется Пит и Даня       . Джо и Амакуни создают дом помощи детям 2056 год:       . Появляются Феликс и Фелицис 2058 год:       . Появляются Тога и Диана       . Тога усыновлена Владом Кингом       . Дом помощи детям эволюционирует в дом помощи детям, злодеям и линчевателям 2060 год:       . Появляется Тайред       . Появляется Марвен