Легенда о старике

В небе ангелочки летают на цветочках В небе ангелочки летают на цветочках А на земле... Сплошная кругом гадость Всё дерьмо Все гады Все свиньи, сволочи Пидорасы, гадкие вонючие негодяи!!

(Масяня)

Вступать в новую жизнь было страшно, но приятно. Маленькими тихими шагами Мурки по утру, пока все спят. Осторожно, не торопясь. След в след. В тишине новогоднего утра время в комнате застыло, как на фотографии. Даже лучше — как на приторной открытке из ватсапа. Разве что огонёчками не переливалось, и то, только потому что ёлочную гирлянду они на ночь отключили. Руслан всегда спал чутко, но тут, чтобы дозваться до хозяина, Жучке пришлось пойти на криминал — залезть лапами на постель и пару раз лизнуть хозяйскую руку. Руслан во сне захихикал, потёрся носом о бородатую щёку Тимофея и открыл глаза. Жучка тут же жалобно заскулила и вместе с тем радостно завиляла хвостом. Со сна очень не хотелось понимать в чём дело, но Руслан был старым собачником, и ему не нужно было ничего понимать, почему собачьи глаза смотрят на него с таким отчаянием. Не просыпаясь ровно настолько, чтобы после спокойно доспать, и чтобы не разбудить Тимофея, Руслан тихонько собрался и повёл бедняжку за дом, где на участке выгуливались все здешние собаководы. Жучка была дама не пальцем деланная, и после того как окрасила снег жёлтым, стала придирчиво искать место для своей кучки. Руслан не мешал ей и не торопил, занял выжидающую позицию и, отпустив Жучку на длинный поводок, умудрялся подрёмывать. На холодке и без того глаза закрывались, а голова сама собой падала на грудь, но спокойно поспать ему не дали. Пришла какая-то дотошная девица со своим мопсом и заставила убирать за Жучкой её какашки и даже дала для этого пакетик. Руслан не хотел его брать, потому что не хотел убирать следы жизнедеятельности за своей собакой. Он всегда это делал исключительно лопатой, когда закапывал по весне, а тут пакетики какие-то непонятные. А потом к девице присоединилась ещё одна сердобольная дама с седым ризеншнауцером, и перед их численным превосходством пришлось взять через тонкий целлофан ещё тёплую на морозе какашку и донести пакетик до мусорки. Там он, правда, встретил уже другую активистку, которая попеняла ему, что он наоборот загрязняет природу своими пакетиками. Ведь, оказывается, микропластик кошмарно засоряет грунтовые воды… Руслан не стал дослушивать и ничего не сказал, но про себя решил, что в следующий раз обязательно возьмёт с собой лопату. Что бы на месте закапывать и какашки, и непрошенных советчиков. — Весь сон сбили, да? Барышни эти. И всё из-за тебя, мадама, — попенял собаке Руслан, пока они поднимались в лифте, но исключительно ласковым голосом, чтобы та не подумала, что её ругают. — Да, вот так. Жила бы в будке, ходила бы, когда тебе захочется, а так проситься надо. Да. А мне не высыпаться. А мне знаешь, как хорошо спалось? С Тимофеем-то, а? А вот не узнаешь. Не дал я тебе с тем кобельком седым снюхаться. Ну ничего. Ну, в другой раз побеситесь. Вечером. Дома Руслан опять разделся, быстренько помыл лапы себе и Жучке и тихонько подлез к Тимофею обратно под тёплый бок. Прохладный с улицы мужик Тимофея не разбудил, только заставил довольно заурчать, ближе притягивая к себе. И в этих больших горячих объятиях Руслан снова заснул — сладко, будто и не просыпался. В полдень от Муркиного мява открыл глаза уже Тимофей. Усатая морда тыкалась в лицо и трогала лапкой нос. Она явно чего-то хотела, но в отличие от Руслана, до Тимофея доходило дольше. Он успел обвести взглядом комнату, заметить рядом небритую физиономию Руслана с оттопыренной сонной губой, с которой текла слюна, и на очередное раздражённое «Мау» дёрнул щекой. А когда получил ещё один тычок лапой в лицо, до Тимофея наконец-то дошло. Кошку, слава богу, выгуливать было не нужно, но она требовательно орала и уже пошла по головам. Чтобы не потревожить Руслана, Тимофей тоже тихонько выбрался из объятий и с кошкой под мышкой пошёл на кухню кормить котофеишну — заодно насыпал корму и второй животине, сварил кофе на двоих и разогрел остатки вчерашних угощений, чтобы по-свински в постели ими отобедать. Раз уж всё равно оказался на кухне, не возвращаться же порожняком. — Да ладно. Завтрак в постель? — удивился проснувшийся Руслан. — С добрым утречком, — тихо проговорил Тимофей, будто боялся разбудить ещё кого-то, и поставил поднос на одеяло. Руслан сладко зевнул и потянулся, после чего оперативно подобрался и сел, чтобы Тимофею было где разместить поднос с яствами. — Да обед уже. Заспались мы сегодня. — Первое января, день, которого нет, — процитировал кого-то Руслан, беря в ладони дымящуюся кружку с кофе. Подул и с удовольствием прихлебнул. Следом за Тимофеем на постель запрыгнула, сыто облизываясь, кошка, но быстро поняла свою ошибку и приняла вид никогда в жизни не жрамшей кошечки. — А ну брысь! — грозно посмотрел на неё Руслан. Мурка не двинулась, но заняла наблюдательную позицию в ногах, внимательно следя за чужой трапезой, как в театре. Как будто кусок запечённой курицы на вилке, которую Руслан складывал в рот, мог вдруг отрастить крылья и куда-нибудь улететь. Стоял полдень. На улице было непривычно тихо. Даже машин мимо их двора почти не проезжало. Они просто ели вчерашние салаты, капая соусом на одеяло. Прижимались тёплыми боками друг к другу, болтали о ерунде, и Тимофей чувствовал себя по-глупому счастливым. Как будто никого и ничего в их мире больше не существовало. — Чего делать сегодня будем? — спросил Руслан, когда с поздним завтраком было покончено. — Никуда не хотел сходить? — Нельзя нарушать традицию, — важно покачал головой Тимофей. — Сам же сказал, первое января — день, которого нет. Значит, ничего не будем. Разве что Жучку твою вывести гулять. Я что-то не подумал. Ей же, наверное, надо. Тимофей уже высунул ногу в направлении коридора, но Руслан его успокоил. — Не надо. Утром уже сводил, пока ты спал. — Ну ты тихушник. — А то. Я хату тебе мог так же тихонько обнести, ты бы не заметил, — самодовольно покозырял своим воровским прошлым Руслан. — Дурное дело нехитрое. А собаку-то… Представляешь, меня же ещё и гавно за ней заставили убирать. Да. – Возмущённо пересказал он сие событие, пересыпая шуточками. — Пакетик даже выдали специальный! Вот ты знал, что люди в городе таким занимаются? — Да ты что. Я как-то даже внимания не обращал. Странно. А раньше почему не предлагали? — почесал бороду Тимофей, и с неё посыпались крошки. — Ты же тут не первый раз гулял. — Да хер его знает. Может, акция какая… — Руслан тоже поскрёб щетину на подбородке. — Опять я про говно за едой. Анюта меня за это постоянно ругала, и вот… — Да забей. Мы не за столом, — отмахнулся Тимофей и показательно спустил поднос с грязной посудой на пол у дивана. — И знаешь, я придумал, чего мы сегодня будем делать. — Нихуя? — с надеждой моргнул седыми ресницами Руслан. — Нет, — Тимофей бодро похлопал его по ляжке. — Закалять тебя начнём, браток. — Не-ет, — дурашливо разнылся он. — Да-а, — злорадно протянул Тимофей. — С первого числа. Сейчас уберём тарелки и в ванную пойдём. Душ принимать. Чуть тёпленький. — Да я ж пошутил тогда. — А я не шутил. — Ну чего ты… — Да ты не бойся. Тимофей обнял Руслана за поясницу. Мосластые коленки его под одеялом вздрогнули. — Спокойно, Дубровский, — Тимофей погладил его по худым бёдрам. — Я тебя сразу в студёную воду нырять не заставлю. Потихоньку будем понижать градус. Ласково. Но ласково не получилось. Может, настроение у Тимофея было хорошее, а от того шаловливое, а потому от маленькой проказы, когда она сама просилась, он удержаться просто не смог. — Тимофей, ты конечно не обижайся, но я тебе одну умную вещь скажу, — начал Руслан, пародируя кавказский говор, но под конец выпал из образа и рявкнул: — ты пидарас! Из открытого крана журчала вода. Руслан стоял в углу за стиралкой и дышал испуганным зайцем. — Да я ж просто пошутил, — Тимофей примирительно выставил свои подлые мокрые руки, которыми он схватил за бока Руслана. — Она даже не холодная была. — Сука, не подходи ко мне! Руслан подцепил со стиралки щётку для спины и шпагой выставил перед собой, пару раз попытавшись врезать Тимофею по плечу. — Ну, Русь, я больше так не буду, — извинительно пообещал Тимофей. — Я тебе больше не верю, — полушутливо обижался Руслан. — Прямо в спину ударил! — Русь, ну я правда не буду. Давай по-нормальному будем закаляться. Тимофей медленно приближался. Мокрые руки обтёр о свои сползшие трусы. Руслан принял идиотскую позу тощего боксёра с выставленными кулаками. — Давай, нападай! Я живым не дамся! Тимофей отступил, но манёвр его был снова подлым и обманным. Он схватил душевую лейку и переключил вентиль. — Живьём брать демонов! — рявкнул он, поливая жертву своей идеологии тёплым душем. Руслан заорал. Тимофей для поддержания идиотического настроения заорал тоже. В коридоре залилась лаем Жучка. Наконец кричать устали. Руслан измождённо сполз на мокрый кафель, а Тимофей сел жопой на бортик ванной, но продолжил опрыскивать его душем. — Хватит меня поливать. Я больше не вырасту, — вяло отмахнулся Руслан. — Может, зацветёшь. — Уборная у тебя плесенью зацветёт. Правда, вырубай. У Мурки вон… уже лоток как ванна. Соседей твоих наверное уже затопили. — Подарок на Новый год. Тимофей хмыкнул, но кран перекрыл. Вытащил из-под раковины весь запас половых тряпок и щедро накидал вокруг Руслана, чтобы впитали потоп. Руслан, оскальзываясь, поднялся. Тимофей успел его подхватить и притянул к тебе. — Ну что? Холодно тебе? — Не, — помотал он головой, ласково улыбаясь. — С тобой чо-то не остынешь. Каждый раз в жар бросает. Улыбка Руслана делала с Тимофеем что-то противозаконное, он забыл, что хотел сказать или сделать, и вместо этого притянул Русика к себе и поцеловал. Тот с задержкой ответил, и Тимофей стиснул его за бока и стал гладить по мокрой майке. — Тимофей, ну ты чего? — слабо забрыкался Руслан, но Тимофей тут же замер, заглядывая ему в лицо. — А чего? Что-то не так? — Да нет, — за заминкой ответил Русик. — Это я так… Тимофей тут же плюхнулся на широкий бортик ванной, сбив с неё бутылёк с шампунем, и усадил Руслана себе на колени. Тот на секунду дёрнулся, будто хотел соскочить, но замер, позволяя Тимофею заполошно себя целовать, и уговорил себя остаться. Расслабился под большими руками. — Русик, — шептал Тимофей между поцелуями. — Так хорошо с тобой… Руслан потёрся щекой о его бороду, поцеловал плечо. Тимофей помог выпутать из мокрых трусов оба их крепнущих члена и задвигал кулаком. Кончили друг за другом и чуть не кончились сами. — Кажись, спину заклинило, — пожаловался Тимофей, с кряхтением поднимаясь с ванной. — Это тебя боженька наказал за то, что меня замочил, — хмыкнул Руслан, помогая своему мужику распрямиться. Но мучился Тимофей не долго, больше придуривался. Они всё-таки кое-как убрали ванну и помылись сами. Надолго Тимофея не хватило. На кухне он снова подгрёб к себе Руслана и сексуально домогался. Руслан не вырывался, но намекнул, что ему давно не шестнадцать и так быстро у него не встанет. — Как будто у меня встанет. Я ж не эт самое, — успокоил его Тимофей. — Мне нежности хочется. Голова совсем дурная от тебя. Он и правда чувствовал себя так, будто только сейчас стало можно и наконец-то отпустил. Руслан ворчал, что Тимофей, старый потаскун, совсем его развратил. Даже вон, у Марика не получилось, а Тимофей справился. Вечером они всё-таки смогли расцепиться и выйти на улицу, чтобы выгулять Жучку. Руслан с собой взял железный совочек. И хотя в этот раз никто к ним с пакетиком не приставал, он всё равно выкопал под ёлочкой, где снега не намело, ямку и закопал все улики. Жучка почему-то была недовольна и порывалась выкопать всё обратно. В лифте Тимофей от прогулки на морозе взбодрился, снова полез к Руслану с нежностями. — Да подожди ты хоть до дома. Вдруг у вас камеры в лифте. — Русь, тут кнопки через одну работают. Какие камеры? — Да всё, мы приехали уже. Счас двери откроются. Отлипни. Двери и правда уже открывались, и Тимофей всё же неохотно отстранился. — Ты прости меня. Я, наверное, совсем тебя замучил, да? — понуро спросил он, пока они разувались в прихожей. Целый день его тянуло тискать и целовать Русика, и вот даже сейчас, когда тот отвернулся, чтобы повесить куртку, захотелось помять его за худую задницу. — Это ты меня прости. Я просто… ну, не привык ещё, что можно так запросто… это самое. Я же не против. Мне с тобой правда хорошо, — заверил Руслан, сам прижимаясь к Тимофею. — Да? — расплылся он в глупой улыбке и хотел что-то сказать, но тут же смутился. Как будто не он весь день клеился и не мог надышаться Русланом. — Манда, — фыркнул Руслан и потянулся к губам Тимофея. Вечером самопальный медовый месяц продолжился. Когда Тимофей вышел из душа, Руслан ждал его в постели, раскинувшись на подушках на фоне ковра, как султан. Тимофей, рисуясь, плавно спустил с плеч свой махровый халат, и он по рукам соскользнул на пол. Не хотелось оставлять его валяться на полу, поэтому Тимофей уже менее эффектно его быстренько подобрал и бросил в кресло. — Ну иди же ко мне, — молвил Руслан, протягивая руку, явно дурачась. — Komm zu mir! — Я-я, ферштейн, — хихикнув, подыграл Тимофей, забираясь в постель. Сразу прильнул к Руслану. Накрываться одеялом не стал. Зимой топили жарко. Целовались долго. Потирались друг о друга тесно, влажно. — Давай это… — шепнул Руслан. — Давай я сверху побуду. Тимофей спорить не стал. Тут же скатился на спину рядом. Руслан забрался на него. Теперь он был заметно смелее, инициативнее. Сам притёрся жилистым угловатым торсом, будто проверял, понравится ли ему и — самое главное — Тимофею. Сжал грудь, нежно поглаживая ореолы. Задышал от этого заполошно и жарко. Вмазался лицом в мягкого распаренного Тимофея и глубоко вдохнул, зарычал что-то. Нога Тимофея зацепилась за пододеяльник и там увязла, но вытаскивать её совсем не хотелось. Не волновало, пока Руслан так сладко потирался своим пахом к его. Только придерживал его поясницу и мял руками лопатки. Потом сполз ниже и рукой скользнул между ног под яйца, нащупал дырочку — немного влажную после промывания, но узкую. Давно у них никого не было. Целый месяц, считай. — Тебе правда так нравится? — всё же спросил Руслан, потому что до сих пор не верилось, что кому-то это на самом деле может быть приятно. — Правда, Русь. А с тобой вдвойне. Руслан добавил смазки и стал разминать, медленно так, осторожно. Тимофей зажмурил глаза и застонал. Не хватало только самого Руслана, чтобы можно было снова прижаться к нему и целовать. — Давай обратно вертайся. Что ты там внизу, — позвал он и потянул Руслана за плечо на себя. — Неудобно. Да и не видно же будет, чего я там делаю. — А тебе нравится туда смотреть? — подстебнул Тимофей. — Там вроде взламывать ничего не надо. Не заперто… — Да я просто навредить боюсь, — смутился Руслан. — Чо ты меня… это… смешишь. — Русь, ты мне не навредишь, — заверил Тимофей и перекатился на живот прямо на Руслана и с пыхтением сполз чуточку ниже, уткнувшись лицом в изгиб шеи. От всех этих перемещений Руслан охнул, но эта тяжесть ему нравилась. Он скользнул руками по бокам и по заднице, забираясь в промежность. Руки у него были длинные, поэтому отлично доставали. Даже подумалось, что он за домушник, если не мог не глядя на ощупь всё делать. Теперь всё было правильно и удобно. Тимофею нравилось вот так расслабленно лежать в объятиях Руслана и чувствовать его пальцы внутри. Двигающиеся там медленно, ритмично, не растягивая, а больше поглаживая нежный проход и бугорок простаты. Двигаться совершенно не хотелось. Тимофей только потирался носом под челюстью Руслана и разве что не мурчал, чувствуя, что и он сейчас доволен, что ему хорошо под мягким весом Тимофея, тепло и тоже не хочется никуда двигаться. Руслан пока больше поглаживал колечко сфинктера, медленно, иногда прокручивая пальцы и касаясь бугорка внутри только слегка, самыми кончиками, будто дразнясь. Тимофей изнемогал от этой пытки, но она ему нравилась. Сам бы он уже давно ускорился и кончил. А удовольствие хотелось растянуть на подольше. Чтобы подольше Руслан его вот так до одури нежно ласкал внутри, шепча на ушко всякие глупости, что он красивый, что он горячий, что он любимый… Руслан добавил ещё смазки, и его пальцы задвигались внутри более изощрённо, с большим упором на простату. Тимофея ощутимо подкидывало от каждого такого касания внутри, он жарко выстанывал Руслану в шею своё удовольствие, сжимался. Стискивал пальцы на худых плечах и потирался истекающим членом о бедро. В груди заполошно стучало сердце. Когда Руслан зашептал что-то ласково на немецком, Тимофея накрыло окончательно. Он всхлипнул и задёргался, наконец изливаясь. Теперь между ними было липко. — Ты как? — спросил Руслан, ероша ему волосы. — Охеренно. Как в сказке. А ты? Руслан не ответил, но был всё ещё очевидно возбуждён и упирался твёрдо Тимофею в мягкий живот. Двигаться не хотелось, но хотелось сделать Руслану приятное, и он, пересилив тяжесть своего ленного тела, сполз в ноги и, глядя Руслану в глаза, принялся пошлейше слизывать с его живота и члена собственную сперму. Руслан стыдливо улыбался и норовил отвести глаза от этой картины и всё равно возвращался. Смотрел, как Тимофей выводит языком узоры по его паху, как насаживается губами на член и сглатывает. Профессионально, но не на продажу. Эксклюзивно только для Руслана. — Что творит, а… — выдохнул он, откидываясь головой на подушки. — Я сейчас… кончусь. Тимофей знал, что это враньё. Он только начал и не собирался так же быстро всё заканчивать. Поэтому двигался медленно и часто выпускал изо рта, чтобы лизнуть или прихватить губами бархатистую кожицу. Всё же Тимофею это занятие нравилось не меньше, а делать всё это для Руслана приносило вдвое больше удовольствия. — Не старайся так. А то уже… на премию идёшь, — всхлипнул он, а пальцы у него на ногах поджались. Тимофей не стал ничего говорить, потому что не хотел освобождать рот, но вместо этого ускорился. Раз за разом опускаясь губами до самого основания, влажно причмокивая и не жалея слюны, пока Руслан под ним сам не задвигался, дёргано и совсем собой не владея, потому что судорожно кончал, сжимая зубы и пальцы на простынях. Тимофей отстранился, сыто облизываясь. Да, не с клиентом это ощущалось совершенно иначе. Русик потянул его к себе, снова накрываясь его телом, как большим тяжёлым одеялом. Следующий день начался так же лениво, и Тимофей был бы совсем не прочь не вылезать из постели и до одури нежиться под одеялом. Но сначала пришлось выгулять собаку, потом накормить себя и животных. И уже когда они наконец-то вернулись в незаправленную постель и начали целоваться, зазвонил телефон Тимофея. Звонил Паша, потому что когда трубку не взяли в первый раз, он позвонил снова. Пришлось прервать нежности и идти ему отвечать. — Поздравляю, Русик, — Тимофей бросил телефон на диван и приземлился с ним рядышком. — Сегодня вечером мы идём в гости к Павлику. — А может, не пойдём? — А чего нет? Заодно проведаем. Всё равно праздники. Чо ещё делать? Только по гостям ходить. Вот с Павлика и начнём. Руслан немного покочевряжился. — Тогда с подарком надо, — задумчиво проговорил он, надеясь, что это окажется достойной причиной для отказа. Нет, Руслан любил Павлика, но не любил Сашка, который теперь был его мужиком. — Или хотя бы с гостинцем каким. А то нехорошо с пустыми руками. — А и правда, — не на шутку загрузился Тимофей. — Чем его угощать? Так-то можно было любых конфет или тортик, или рыбки вкусной. А Павлик же теперь… не ест. — Не знаю. Заедем в какой-нибудь магазин, там поймём, — предложил Руслан, потому что Тимофей продолжал усиленно думать над этой головоломкой, вместо того чтобы заняться куда более полезными делами. — Точно! — Обрадовался Тимофей. — И Павлик же не один теперь живёт. У него там Иван. Правильно? Ему можно и пирожное какое-нибудь. Он сладкое любит. Да? — Ну да, — сдержанно кивнул Руслан. — Ивану пирожное, Пашке — какую-нибудь красивенькую хуйню из магазина. *** Этим же вечером они отправились в гости. Выбор подарка проблем не составил. И тортик, и красивая фигурка фарфорового кабанчика. Всё-таки наступил год свиньи. Удивила только встреча Ивана во дворе дома. Охая и вздыхая, он копался в мусорном баке — вытаскивал один из кучи абсолютно одинаковых чёрных пакетов, пристально всматривался в его раскрытые недра, потом, горестно вздыхая, завязывал обратно и брался за следующий. — Иван? Ты чего тут? — окликнул его Руслан. — Потерял что или тебя Павлик из дома выгнал? — Угадал, — кивнул Иван, выудив из бака следующий чёрный мешок. — Нет, не мой… — Чего угадал-то? — уточнил Руслан. — Выгнал нас Паша, — заговорил о себе во множественном числе Иван. — Сказал, пока вазочку его не найдём, можем не возвращаться. — А что за вазочка? — заинтересовался Тимофей. — Может, поможем? — Разбитая, — Иван шмыгнул носом. — Паша её очень любил, когда она была целая, а когда стал призраком и нечаянно её разбил, решил склеить золотом. Это как-то красиво называется по-японски, я забыл. А Саша не знал, что так задумано. Он уверен, что битую посуду хранить дома нельзя, примета плохая. И выкинул её. — И правильно сделал, — согласился Руслан. — Только этому не говори. Я тоже колотую посуду выбрасываю. Даже если там одна щербинка на чашке. Посуду счас из всякой токсичной дряни делают, чутка эмаль скололась и всё. Потравиться можно. Тимофей внутренне подивился. Он раньше никогда не думал об этой примете с такого ракурса. — Паша уже ничем не отравится, — продолжал скорбно Иван. — Он очень разозлился. Сказал, если не найдём, можем на помойке оставаться. Хорошо хоть мусор ещё не вывозили… — Ну Павлик уже совсем, — неприятно поразился Тимофей. — Из-за какой-то вазочки. Ну давай, что ли, поможем тебе. — Да не надо, я сам. Вы же в гости пришли, — смутился Иван. — Вы поднимайтесь, я уже почти нашёл. Тут немного осталось… Но Тимофей с Русланом уже вытащили из бака по пакету и заглянули в неприглядные недра. — Ну Паша… Ну Сашок, — ворчал Руслан. — В чужой хате свои порядки наводить. Вань, а почему ты вазочку эту дурацкую ищешь, а этот трусливый говнюк прохлаждается? — Не знаю. Наверное, потому что я мусор выносил. Он не помнил, что за пакет. — Удобно, — фыркнул Тимофей. — И часто теперь Сашок из тебя выбирается? — подозрительно спросил Руслан. — Чаще днём, когда я дома. По вечерам Паша становится видим. И клиенты иногда приходят. Саша их боится. — Клиенты к вам приходят? — удивился Тимофей, заглядывая в последний пахучий пакетик. — У Павлика же этот, чемодан его, на колёсиках. Он сам может ездить. Глянь, не ваш? — подсунул он раскрытый пакет Ивану, и тот радостно выудил из картофельной кожуры злосчастную вазочку, и впрямь склеенную каким-то золотым клеем. — Нашлась, — он тут же обтёр её снегом и бережно сунул за пазуху. — А чемодан — да, — рассеянно продолжил Иван, отряхивая руки. — Есть. Но Паша не доверяет его сторожить Олегу. Особенно после того случая. Которого именно случая, Иван не озвучил, но все и так поняли. Приведя себя в порядок после мусорных раскопок, все пошли в подъезд, а Иван продолжал объяснять тонкости новой Пашиной жизни. — Когда Татьяна на смене, он ещё соглашается. Или когда к двойняшкам на ночь. А Олега никак не хочет. Говорит, что он недоношенный малообразованный олигофрен. Тимофей хмыкнул и решил как умный Кролик на этот счёт промолчать. Ещё неизвестно, что Павлик говорил про их с Русланом умственные особенности. — Боится, что украдут? — усмехнулся Руслан, которому тут же захотелось вспомнить лихую молодость и спереть чемодан своего призрачного кореша, чисто поржать. Можно и не на вызове. Просто ночью из квартиры. — Паша же всё равно вслед за ним перемещается, как привязанный. — Ну вот поэтому и боится. Он же без одежды там остаётся. И… — Иван поморщился. На самом деле Паша перечислил ему довольно много причин, почему не хотел бы исчезнуть под клиентом в самый ответственный момент или оказаться чёрт знает где и перед кем, и как вообще разруливать эту ситуацию. Паша даже не хотел моделировать эту жуткую ситуацию. Он очень не любил таких внезапных приключений. Двери им, как и в день смерти — Бажену, открыл сквозняк, и только тогда Тимофей вспомнил, что в гости они пришли ещё засветло, а днём Павлика было не видно и не слышно. — Так, — тоже опомнился Русик. — А как мы это… коммуницировать тогда будем? — Ничего, — Иван глянул на напольные часы. — Попьёте чай со мной, скоро стемнеет и Паша тоже покажется. Мы вас так рано и не ждали. На телефоне Ивана пиликнуло сообщение. — Да, Паш, вазочку нашли. Она целая. Вот. На вытащенную из куртки вазочку просигналило снова. — Ладно, помою, — ответил Иван куда-то в пространство. — А вы пока проходите. Я с вазочкой разберусь и принесу чаю. Тимофей с Русланом прошли в гостиную и по привычке уселись на диван перед журнальным столиком. Ковра теперь не было. Без ковра было непривычно, но видимо, после своего же трупа Павлик им брезговал или просто не хотел видеть это скорбное напоминание о своей кончине. Пришла запоздалая мысль, что надо было дарить ковёр. Парадное полотно Павла на стене теперь ощущалось ещё более инфернально. Как будто хозяин дома вселился в свой же портрет и теперь взирал на гостей его надменными глазами. Тимофею даже сделалось неловко и захотелось что-нибудь сказать. — Паша! А мы вот подарочек тебе привезли, — преувеличенно бодро в тишине сообщил он, шурша пакетом. Руслан тут же завертел башкой, будто он один тут не видел хозяина дома или пытался отыскать его невидимую задницу где-то в комнате. На журнальном столике тут же ожил стилус и затыкал по светящемуся экрану телефона. Из кухни громко маякнул сигнал сообщения и Иван тут же крикнул: — Паша просил ничего не доставать, пока не стемнеет. Ну, раз просил. Тимофей завернул пакет обратно и убрал под журнальный столик. Молча переглянулся с Русланом. Хождение по гостям как-то сразу не задалось. Стилус продолжал нервно парить над столом. Ничего такого больше не делал, но всё равно нервировал. «Хоть бы сообщение им прислал, что ли», — размышлял Тимофей. Наконец Иван принёс чай — на большом красивом подносе со всеми сахарницами, заварниками, салфетками и даже вазочкой с печеньем. — Вот, угощайтесь. Иван заботливо всё расставил и уже сел в одно из кресел, как вдруг резко содрогнулся, а когда поднял голову, приобрёл на редкость гнусную ухмылку и желание врезать в оставшийся глаз. Никак иначе Сашок своего явления больше не обозначил и даже не поздоровался. Так и продолжил сутулиться в кресле, зыркая то на Руслана, то на Тимофея, будто считал, что его появления никто не заметил. — Ну и чо вылез? — отпив из чашки сладкого как сироп чаю, спросил Руслан. — А чо? — хмыкнул Сашок. — Этот всё равно не знает, о чём с вами балакать. Сам слинял. А мне до пизды, чо с вами делать. Вы мне всё равно ничо не сделаете. Я терь не один в этой тушке жизнь мотаю. Этот… — дёрнул он башкой на портрет. — Призрачный петушара за него вас на кукан посадит. Тоже призрачный. Сашок каркающе рассмеялся своей шутке. Неприятно так. Руслан с Тимофеем молча переглянулись. Бить отморозка, даже если бы и правда появилась такая оказия, и правда было нельзя. — Ну-ну, — кивнул Руслан. — Прикрываешься блаженным, а сам ссыкуешь. — Ты тоже, Русик, не один сюда пришёл, — Сашок зло зыркнул на Тимофея, как будто тот был каким-то крутым телохранителем, а не таким же гостем. — Опять стрелу переводишь. Ситуация накалялась. Тимофей решил достать торт. И хотя предполагалось, что есть его будет Иван, было уже неважно. Тимофей просто надеялся, что тортик отвлечёт этих двоих от грызни. Зря надеялся. На торт даже не посмотрели. — Да ты сам вечно тычешь в меня, что там не так сделал, туда не так посмотрел. Дохуя важный, хуй бумажный, — смешно разбухтелся Сашок. — Да когда такое хоть раз было? Это ты вечно строил глазки обосранного кота, и слова тебе поперёк не скажи, сразу великая обида, сука, на всю жизнь! — так же противно и въедливо огрызался Руслан. — Обиженный. Ты по-любому из-за этой хуйни дырявым и стал. Доигрался, падла, — гаркнул он и мерзко захихикал. Тимофей перестал узнавать своего мужика. У Русика и раньше проскакивали эти его словечки, но совсем не вот так — гадко и зло в каждой фразе, а по доброму — как типичные стариковские шутки-присказки, которые вплетаются на язык сами собой. А сейчас он на глазах превратился во второго Сашка, будто сам Сашок его переделывал под себя. И если раньше Тимофей удивлялся, как такой хороший парень мог связаться с этой паскудной мразью, то сейчас вопросы резко отпали. А вот так. Они оба были на одной волне — собачились, как будто у них своё соревнование было, кто кого перегадит. И Тимофей вдруг понял, что вот такой Русик ему совсем не нравится. Он его совсем не знает. Это был кто-то другой. — Да ты сам опущенный! — плевался ядом Сашок. — Ты даже хуже, ты — старая блядь. Хотя чо удивляться, тебе теперь к нормальным корешам дороги нет. Тебя и касаться-то зашквар! Ты как крыса спидозная… Телефон в кармане Тимофея вдруг отозвался сигналом и короткой вибрацией. Пришло сообщение от Павлика. «Не бойся. Вот-вот стемнеет и я разгоню этот балаган.» Тимофей не боялся. Он был неприятно удивлён и надеялся, что когда они уйдут из зоны действия Сашка, его пагубное воздействие на Руслана прекратится. Но что потом делать? Вот так всё время избегать Сашка, а заодно и Ваню с Павликом? Ну это был совсем дурдом. Тимофея такие полумеры не устраивали. Он с тоской оглянулся на балконную дверь, где над крышами домов медленно темнела вечерняя зорька. В кресле с другой стороны что-то шевельнулось. Павлик уже начинал обретать свои формы, но пока был совсем бледным и прозрачным, как настоящий призрак, про которых писали в мистических книгах и снимали в мистических фильмах. Тимофей даже приветственно помахал ему рукой, и Паша тоже манерно помахал пальчиками. То, что он при этом был опять нагишом, Тимофей воспринял, ну, как должное. Ничего. Окрепнет и накинет что-нибудь. Это ничего. Вот Руслан… — Я не сам подставился. Не по своей воле, а значит, клейма на мне нет! А ты из трусости на зоне сам слабину дал! — А ты свечку держал? Ты там был? Ты ничего не знаешь! — Я тебя знаю, гнида ты ссыкливая! — Мальчики, вы ещё долго будете своим травмами меряться? — ласково спросил Паша, когда в комнате окончательно стемнело. Сашка тут же как ветром сдуло. Тело его содрогнулось, глаз закатился, и вот комнату растерянно оглядывал Иван. — Ну вот и поговорили, — Паша бодро хлопнул по подлокотникам и поднялся. — Сейчас свет включу, а то как-то мрачненько. Щёлкнул выключатель, Паша вернулся в шёлковом халате, уже в другом, на этот раз с китайскими драконами, извивающимися в каких-то зарослях будто змеи. — Уже вечер? — удивился Иван. — Да, милый, я рад, что ты наконец вернулся. Руслан молчал, но телом продолжал кочевряжиться. Желваки на щеках ходили ходуном, кулаки сжимались, коленки потряхивало. Как будто внутри всё продолжал сраться с Сашком — кто кого на своём жизненном пути передырявил. Лично Павлик все эти споры не понимал. Эти тюремные понятия совершенно ублюдочно переиначили такое прекрасное чувство как любовь, придумали какую-то дурацкую иерархию и унизительные правила. Лишь бы никто не подумал про него худого, если ему прижало потрахаться с мужиком. А что в этом плохого? Особенно если обоим участникам приятно? Даже Русик, который сошёлся с Тимофеем и вроде бы уже должен был отринуть эти убогие понятия, всё равно продолжал за них цепляться. — Ну здравствуй, Русланчик, Тимофей, — Павлик тоже взял чашку с чаем, но пить не стал, для вида помешивал ложечкой. — Рад вас видеть. — Поверь мне, Павлик, мы тоже, — искренне признался Тимофей, крепко пожав призрачную руку. Паша ответил крепко и довольно активно, даже для живого себя. Тимофей молча двинул плечом Руслана, и тот не сразу, но откликнулся. — Здорово, Павлик, — потом кивнул Ивану. — Виделись. — Вы с гостинцами, — продолжал играть радушного хозяина Пашка. — Ванечка, солнце, разрежь тортик. Ванечка сходил на кухню за ножом. «Хорошо, что во время ссоры его тут не было», — подумалось Тимофею. Мужики и без того вот-вот собирались накинуться друг на друга с кулаками, а уж если бы тут оказалось холодное оружие… Глаз на двоих могло стать ещё меньше. — Ну как ты, Паш? — спросил Тимофей, чтобы поддержать беседу. — Как у вас, пролетариев — потихоньку, — философски отозвался Паша. — Всё время кажется, что я уже достаточно освоился, и каждый раз всплывает что-то новенькое… — Это например? — Ну вот… да всякое, — загадочно отмахнулся Паша, не желая раскрывать своих секретов. — Долго перечислять, да вам и неинтересно будет. Пустяки всякие дурацкие. Там… свечусь, если очень… так сказать, радуюсь, — игриво захихикал он. — Ерунда! Я же сказал. Лучше расскажите, как у вас дела? Вы же сошлись, два одиночества. — Паш, давай без этого, а? — стыдливо порозовел Тимофей. Сейчас ему почему-то вспомнилась их первая встреча, как они познакомились на даче. Русик простовато шутил про хуи, а потом зазывал на рыбалку, как иные парни звали девушек на свидания. И как к ним клеился Паша. Не думал Тимофей, что на старости лет угодит в почти любовный многоугольник. — Ты лучше скажи, зачем в гости звал? — наконец успокоился Руслан. — Опять сплетню какую-то узнал? Ты ж просто так в чате написать не можешь. — Конечно не могу, — фыркнул Павлик. — Я там не всем доверяю. Мне кажется, что там среди нас сидит крыса, которая всё сливает Артурчику. — И я даже знаю, какая, — Руслан картинно посмотрел на Ивана. — Русик, даже не думай. В Ванечке я уверен на сто процентов… — А который второй пилот? Дырявый… — А он тем более! — Паша недобро сверкнул глазами, и не фигурально — его зрачки на самом деле на секунду вспыхнули голубым пламенем, как газовая конфорка. — Он самый не компанейский, зажатый и недоверчивый тип, какого я вообще в жизни видел. Чтобы он сговорился с Артуром, он должен был быть с ним хотя бы знаком. Руслан оставался непреклонен. — И всё равно… я бы ему не доверял. — Так, а в чём дело-то? — напомнил Тимофей. — С чего крыса-то появилась? Ну, в смысле, как поняли-то, что что-то Артуру сливается? — А ты помнишь, как вы с Мариком в палате твоё интервью снимали про Кима? Там же заодно и рассказ Марика про Кедика снялся. Это видео потом в общий чат закинули. Ну и вот, Марик сказал, что видел, как Артурчик смотрел его со своего телефона. — Так может, Марик и сливает? — предположил Тимофей. — Марик? Да никогда! — оскорбился Павлик. — Я скорее поверю, что это ты или Русик. Марик — никогда. Для Тимофея это не прозвучало как аргумент. Совершенно. По его мнению, как раз Марик бы и мог, и не со зла, а скорее по приколу. Или ещё из каких-то своих причин. — Ну ладно, а что за инфа не для протокола? — Русик склонил голову на бок. — Артурчик набрал новеньких. Человек пять или шесть. И не просто набрал, а прям купил! — страшным шёпотом проговорил Павлик и, оглядевшись по сторонам, ещё более страшным шёпотом добавил: — На самом настоящем рабском рынке! — Чего? — заломил брови Тимофей. — Какие рынки? Двадцать первый на дворе. — Наивное летнее дитя, — покачал головой Павлик. — Русь, ну хоть ты-то мне веришь? — Талаевы всяким гавном занимаются, — пожал плечами тот. — Людьми, наверное, тоже барыжат. Но мне слабо верится, что там кому-то кроме самого Артура сдались старые пердуны. Там же в основном женщины, дети, а если мужики, то молодые, покрепче, чтобы батрачить без продыху могли, или вон, на органы. А с деда чо? Только вон, песок собирать. — Ох, не знаю, — отмахнулся Павлик. — Но готов поспорить, этот майский корпоратив пройдёт весело. С невольниками-то… Не ожидал я конечно такого от Артура. — А я вот вообще не удивлён, — хмыкнул Руслан. — Он — Талаев, а у них вся семейка гнилая. Когда-нибудь чот такое бы всё равно вылезло… Уезжали от Павлика они уже глубоко после полуночи. Про их общего сутенёра больше не говорили, обсуждали новое приобретение Павлика — какой-то старинный комод, который принадлежал чуть ли не Юсуповым. Вернее, обсуждал сам Павлик, а остальные гости и домашние были вынуждены его слушать. И только потом засобирались. От этих бесконечных разговоров у Тимофея разболелись связки и говорить вообще не хотелось, но внутри царапало. Хотелось обсудить с Русланом вот этот его гнилой базар с Сашком, но утром Русик сам начал разговор, хоть совсем про другое. — Слышал, чо Павлик рассказывал про Артура? Увольняться надо. Если он дедов на рынке покупать начал, дальше совсем пиздец начнётся. Лучше сейчас рвать когти. Ты как? Не передумал же? Тимофей собирался это сделать даже если бы никаких страшных новостей об Артуре и не узнал. Он ведь сам хотел вытащить Русика из этой ямы. А вылезать из неё вместе казалось как-то легче, спокойнее. Они больше не одни, у них есть на что жить, и слава богу, их не покупали как невольников, а значит, они могли уволиться, когда захотят. Никакого противоречия. — Нет, Русь. Я нисколько не передумал, — улыбнулся Тимофей. — Только давай всё же после праздников? — Хорошо, Котофей. Руслан бодро улыбнулся ему, но всё равно как-то неверяще. *** Станислав Никитич*** Станислав Никитич возвращался промозглым сентябрьским вечерком от своей новой приятельницы Вероники, которую для жены он называл Виталиком, выпив три стопки домашней настойки на вишенке, а потому слегка пошатываясь. Вероника была женщиной ещё молодой, ей было всего пятьдесят, и Станислав был очень доволен проведённым с ней вечером. Вероника Семёновна даже предлагала ему не тащиться по этой сырости и заночевать у неё, но было как-то неудобно перед женой оставаться у своего лучшего друга Виталика уже третью ночь за неделю. Нехорошо как-то, не по-людски. Вот он и шёл пешком, потому что машину не брал, да и какая там машины. Из одного конца района в другой пройти. Да и район был спокойный, никаких безработных алкашей и бывших зеков, кругом уважаемые люди. По пути Станиславу встретился сосед, а за ним прошёл ещё какой-то мужик с собакой. Пройти-то оставалось совсем немного. Но на тихой просёлочной дороге путь ему преградила группа молодёжи. Вернее, сначала они ничего не загораживали, весёлая подвыпившая компания просто шла мимо, и только когда почти разминулись, в свете фонаря один из парней как-то странно посмотрел на идущего мимо старика и толкнул локтем ближайшего приятеля и снова придурочно захихикал. Станислав Никитич не вслушивался. Он никогда не боялся весёлых подвыпивших компаний, он был для них слишком стар и неинтересен, да и ему было не до того — он весь сосредоточился на том, чтобы не вмазаться ногой в коровью мину или лужу после дождя, которые притаились на тёмной грунтовке. Всё-таки на нём были новые ботинки, было жаль пачкать, а потом выслушивать стенания любимой жены по этому поводу. Компания за спиной вдруг затихла, но Станислав Никитич значения этому не придал, а потому рывок за шиворот оказался для него совершенно неожиданным и ни с чем не связанным. Он решил, что всё-таки не усмотрел под ногами проклятую навозную лепёху и на ней поскользнулся. Только почему-то после этого упал не на дорогу, а кулем повалился под какой-то куст, которого точно на дороге быть не могло. Очки от падения слетели, и потому увидел он над собой только три или даже пять не очень чётких силуэтов на фоне серого беззвёздного неба и кривые ветки этого куста. А может, и дерева. Это в его положении было не так важно. — Что? — растерянно уставился на них Станислав Никитич. — Ребятки, вы чего? Вместо ответа его окатило пьяным смехом и неожиданным ударом ботинком между ног. От звенящей боли перед глазами будто сверкнул прожектор. Станислав вскрикнул, но его почти сразу пнули с другой стороны, по почкам, а над головой загремели неразборчивые пьяные выкрики и смех. — Ребятки… — стонал Станислав Никитич, покатавшись по грязной траве, пытаясь увернуться от сыплющихся на него ударов и прикрыться руками, отчего получал пинки и по ним. — Что я вам сделал? Ему конечно же никто не ответил. Едва ли они сами его слышали за громким смехом, и уж точно не понимали. Им почему-то было весело. Станислав закричал. Нужно было привлечь внимание. Хоть чьё-то. Даже если залает собака, будет уже неплохо. Это не город с равнодушными окнами квартир, это свои дома, где у каждого мужика висит ружьё или, на крайний случай, под рукой всегда есть вилы — главное пошуметь, — но его окрик тут же заткнули кулаком в лицо, расквасив нос. — Э-а, только пикни, — едва разборчиво зарычали над головой, а один из хулиганов упал на корты, чтобы заткнуть рот его же шейным платком. — Мы те… Станислав Сергеевич его не слушал, он запаниковал, стал уворачиваться и выть через кляп. Получилось достаточно громко, но на его мольбы по-прежнему никто не бежал на помощь. — Сука. Через собственный вой он услышал, как щёлкнул выкидной нож, и тут же почувствовал, как он ожёг холодом щёку. Рука с ножом была неверной, пьяной, нож в ней покачивался, тускло сверкая в темноте. Только пьяная ловкость не давала выронить его совсем, когда это самое лезвие скользнуло остриём в рот, глубже, почти в глотку проталкивая смятый в мокрый комок платок. Станислав Никитич из последних сил поднял искалеченные руки и вцепился в чужое запястье с ножом, но сделал только хуже — нож дёрнулся и скользнул влево, вспарывая уголок рта и щеку почти до самого уха до ужаса легко, как рыбье брюхо. В рот хлынула горькая вода, а лицо перекосило. — Сань, чо ты… — испугался кто-то из них. — Нормально, — пьяно заверили его и наконец-то убрали нож. — Чтоб не рыпался. Секундная заминка, и все трое снова разразились пьяным смехом и непонятными шутками. Станислав в ужасе перебирал эти бесконечные варианты того, почему эти молодчики могли на него напасть. Ведь должна была быть какая-то причина, за что его могли так жестоко избивать? Не могли же они просто так на него накинуться. В этом не было смысла. Поэтому он отчаянно перебирал в голове варианты, как будто если бы он догадался, то всё это сразу же прекратилось бы. Это было бессмысленно, но ничего другого он сделать уже не мог, даже пошевелиться. Боль его будто парализовала, а ещё страх перед тем, что ещё могли вытворить эти молодчики. — От-так, — булькающе хмыкнул неизвестный мучитель. Он обтёр кровь с ножа о его куртку и убрал в карман. — Бу-ишь рыпаться, я те харю дорежу. И ты свою пасть ваще никогда не закроешь. Поил? Где-то вдалеке перелаивались собаки, но не тревожно, а так — от скуки. Из чьего-то дома громко играла музыка. Совсем рядом были люди, а помочь ему было некому. До собственного дома оставалось совсем немного — дойти до конца улицы и повернуть налево. Почему они докопались именно до него? Что он им сделал? Надо было идти быстрее. Надо было сразу звать на помощь. Надо было остаться ночевать у Вероники… Как же было страшно. По одежде зашарили. Станислав понадеялся, что его просто будут грабить, ублюдкам просто не хватало на бухло, чтобы догнаться, и они вот так бестолково его грабили. Сказали бы сразу, и он отдал бы им весь кошелёк, пусть бы подавились. Зачем сразу ногами? А потом они нащупали пряжку ремня, которую тут же стали распутывать, чтобы потом стянуть штаны. Дальнейшее рассудок Станислава Никитича отказывался понимать. Слова молодчиков, а более того их действия окончательно потеряли смысл. Это не могло происходить с ним. Он даже не был женщиной, чёрт с ним, с возрастом. Это точно были какие-то торчки, у которых окончательно сгнили их жидкие мозги, если они на самом деле собирались сделать с ним такое. Его пинком перевернули на живот и раздвинули ноги. Над головой послышался гаденький смех. Промеж ягодиц скользнуло что-то холодное, и на секунду Станислав Никитич испугался, что это нож, но в сжатый от ужаса зад ткнулось напротив — что-то округлое и твёрдое — бутылочное горлышко? Оглядываться, чтобы убедиться в своей жуткой догадке, не хотелось, и без того было страшно. Сердце колотилось как ненормальное, гремело в ушах набатом, заглушая эти унизительные смешки. Страх, животный неконтролируемый страх толкнул его тело, будто взяв управление его сознанием на себя. Он попытался отползти под куст, работая локтями, сопя через разбитый нос, будто там было спасительное убежище, только доберись он до него, всё сразу бы закончилось и боль прошла, и эти маньяки его не достали. Но едва он сдвинулся с места на считанные сантиметры, его схватили за ноги и вдавили колено в поясницу, а стеклянное горлышко через боль прорвалось внутрь. Из груди через липкую от крови тряпку вырвался только булькающий вой. Перед глазами кривыми переплетениями сломанной клетки покачивались голые ветви кустов. Насильники его не жалели, пихая бутылку грубо, рывками, не останавливались, вытаскивали, чтобы снова загнать больнее и глубже в разодранный, хлюпающий от крови проход. Когда бутылку вынули, Станислав успел рано порадоваться, но это было только начало. Его поставили на колени, и в изодранный зад скользнуло другое, но менее больно от этого не стало. Один за другим они насиловали его, быстро, грубо, позорно. Боль не прекращалась, а кишки будто выворачивало наружу. Хотелось потерять сознание, хотелось, чтобы в каком-нибудь сосуде наконец-то оторвался тромб и его хватил инсульт, чтобы не выдержало сердце, и всё прекратилось, но этого всё не происходило. И не происходило. Наконец, когда он лежал уже совсем без сил где-то на пограничье между обмороком и явью, его ноги отпустили, внутрь опять загнали бутылку, а на него со всех сторон потекли горячие струйки. — Всё, уёба, отдыхай, — сказали ему и на прощание зарядили ботинком промеж ягодиц. Бутылка зашла до конца и, кажется, треснула. Или не она, а что-то внутри, но Станислава пронзила настолько острая боль, что мир перед глазами отключился, и он проснулся в палате реанимации. Снова. Это была уже третья ночь. Он просыпался или от кошмаров, или от боли, когда кончалось действие морфина. Этот сон всегда повторялся, и всегда в нём скапливались какие-то неточности. В компании насильников было то трое, то пятеро. Иногда они вообще с ним не говорили и даже не смеялись. Иногда это был собачий лай, будто над ним издевались животные. Но хуже было, когда всё происходило в удушающей звенящей тишине, которую нарушали только его собственные хрипы. Иногда всё происходило под деревом или под крышей какого-то сарая, а в этот раз почему-то под кустом. Кажется, это был шиповник. Такой рос у них на участке, пока Тая не решила выкопать его, чтобы на этом месте посадить кустовые розы. После той ночи он не сразу очнулся в больнице. Он проснулся на том же месте, где его оставили. И лучше от этого не стало. Стало только хуже. И хуже. И хуже. Пока что было только самое первое хуже. Он лежал у высокого забора, недалеко от дороги, между двумя участками. За спиной слышались чьи-то голоса и шаги. Он совсем замёрз и, наверное, поэтому не ощущал, что с ним сделали. Только щека онемела и кожу стянуло запёкшейся кровью. Платок во рту пропитался кровью и прилип к гортани мерзким склизким комком, и выплюнуть его не получилось. Трогать лицо было страшно. Было страшно пошевелиться. И теперь пришло страшное осознание, что проваливаться в обморок было никак нельзя, нужно было тут же вызвать скорую, прикрыться хоть чем-то, а не лежать тут у всех на виду с разодранной голой задницей. Чего эти люди там ждали? Зачем пялились на него? Станислава накрыли тряпкой до самой головы только когда какая-то баба громко возмутилась, что дети могут увидеть. А шепотки всё продолжались, стыдные мерзкие пересуды. Кто его так? За что? Наверняка за дело. Мстил кто-то. Наверняка пьяный был. Наверняка что-то здесь не то. И вон, презервативы свежепользованные валяются. Почему на помощь не звал? Это ж Никитич, сосед мой. А Тайка-то его знает? На старости лет такое. Вот же стыдоба… Какой же стыд. Какой стыд. Он никогда такого не знал. Даже не знал, что так может быть. Это у других, никогда не с ним. Снова хотелось умереть прямо на месте, чтобы всё это прекратилось. Он даже решил перевернуться, чтобы проклятые осколки внутри сдвинулись и точно прекратили его дни, но тело после побоев стало таким тяжёлым и неповоротливым, что он едва смог согнуть одну ногу и тут же выдохся. Вдалеке послышались сирены скорой помощи, и Станислав Никитич снова отключился. Второе хуже пришло, когда Станислав очнулся в палате реанимации. Он лежал как-то полубоком, из вывернутой неудобно руки торчала капельница. Голова была туго перебинтована, а во рту за щекой были набиты вымокшие ватные тампоны. То ли забытые, то ли они там были ещё нужны, Станислав не знал, и на всякий случай не стал их выплёвывать. Да и рот всё ещё был онемевшим, и шевельнуть даже языком не получалось. Кисть левой руки была в гипсе. Бинты-пластыри ощущались по всему телу так, что было непонятно, где они начинаются и где заканчиваются. Как же его переломали. В тёмной палате густо воняло хлоркой и мочой. Он так и не умер. Чувствовал себя слишком погано для мертвеца и недостаточно хорошо для живого. Разве что ничего не болело, и это совсем немного радовало. Но как же он был слаб. Даже моргать было тяжко. Промежность тоже была перемотана бинтами. И что-то мешалось на боку, какой-то пластиковый комок или пакет. Станислав кое-как разогнул руку и ощупал себя под одеялом. Это правда был пластиковый мешок, и он не просто там лежал, а какой-то перемычкой крепился к животу пластырем. Зачем его прилепили? Было непонятно, но ничего убирать Станислав не стал. Хотелось позвать врача или дежурную медсестру, но все вокруг спали. Он тоже попытался уснуть, но не смог. Опухшее под бинтами лицо заныло, как от зубной боли, будто его протыкали сотни маленьких иголочек, не столько больно, сколько противно. Горло казалось опухшим, и хотелось откашляться, но не было на это сил. И всё остальное постепенно стало сначала мешаться и зудеть, а потом побаливать. Медленно, по нарастающей. На рассвете в палату пришла медсестра, чтобы спросить, насколько ему больно. К тому времени разболелось и в промежности, и внутри, да так, что Станислав мог только поскуливать и лихорадочно трястись. На его блеяние она только хмыкнула, заменив препарат в капельнице, и перешла к следующему пациенту, громко и хабалисто, как воспиталка в садике, вопрошая глуховатого старика — готов ли он к клизме. Обезбол начинал действовать. Становилось легче, но легче не становилось. Станислав ненавидел больницы. Один раз он навещал жену в краевой на плановой операции, когда ей вырезали аппендицит, и ему не понравилось. Гнетущее зрелище. Здесь было ещё хуже. Коек с больными теснилось вдвое больше, а смрад больного тела стоял ещё гаже, и вонь хлорки и йода его не перекрывали. Наконец пришёл врач. Усталый старичок восточной внешности, наверное, даже старше самого Станислава. Он ободряюще отчитался, что экстренная операция прошла хорошо, все фрагменты стекла из него извлекли, все кровотечения остановили и все внутренние и внешние разрывы зашили. Тампоны, кстати, тоже уже можно выплюнуть, теперь только реабилитация. А пока там всё заживает, ему поставили стому. Станислав несколько раз переспросил, что это, пока доктор просто не приподнял его одеяло, демонстрируя прокол на животе, вокруг которого было густо окрашено зелёнкой, и из вот этой дыры торчала пластиковая перемычка с трубкой к тому самому мешку. Новая дырка в теле, потому что та, через которую он ходил в туалет раньше, была насмерть забинтована. — И долго мне так с этим ходить? — обмирая от омерзения, спросил Станислав. — Долго, — не стал скрывать доктор. — У вас очень серьёзные разрывы толстой кишки и особенно сфинктера. Такие повреждения так быстро не заживают. Понадобится дополнительное лечение. Щеку мы вам просто зашили, чтобы мышцы сходились. Функционально, но когда заживёт, останется след от шва. Извините, но пластику мы не делали. Это уже в платную, если надо будет. Что ещё? Переломы, синяки, ссадины… Когда вам станет полегче, к вам придут из полиции. Надо будет это всё оформить. На вас же напали. Да, на него напали, но рассказывать всё, что он пережил, ментам не хотелось. Что они сделают? Может, это были последствия наркоза или апатия от обезболивающих, но было совершенно плевать — найдут его насильников или нет. Это уже случилось, и никакое наказание, никакой срок этого уже не исправит. Ничего говорить он не стал — ни соглашаться, ни отказываться. Шевелить лицом было всё ещё больно. Он и так говорил сквозь зубы, настолько тихо, что доктору приходилось наклоняться к нему. Позже принесли завтрак — пресная овсянка-размазня и какой-то едва подкрашенный чай без сахара. И то и другое он ел через трубочку. Другие пациенты в палате тоже вели себя вяло, почти не шевелились, больше спали, и Станислав после завтрака тоже провалился в тяжёлый сон без сновидений. Сколько ещё он провалялся в реанимации, он не считал, дни были довольно однообразны и различались только периодами, когда было больнее, или когда ему делали перевязки, или когда снились кошмары. А потом его перевели в общую палату. Тамошние пациенты были активнее. Кто сидел, кто кряхтя расхаживал между коек, держась за поясницу, кто-то резался в карты на тумбочке. Как только медсестра упаковала его на новом месте и ушла, к нему тут же подсел на соседнюю койку какой-то мужичок и начал трепаться, кажется, за минуту рассказав о себе всю жизнь от рождения и до сего дня — Станислав тут же всё забыл — но тут новый знакомец стал расспрашивать его самого, и с этим было сложнее. Станислав не хотел ничего говорить вообще, особенно этому пузатому прощелыге с забинтованным животом, из которого тоже торчала стома, напоказ булькая своим содержимым. — Тоже рак кишечника? — «догадался» сосед. — Толстую почти всю вырезали… Станислав закрыл глаза и попытался уснуть, чтобы этот болтун хоть так от него отстал, но тот будто не заметил и продолжил говорить про свои мерзкие болячки. Он был из тех мужиков, которые не могли заткнуться и обычно работали таксистами. Хуже бабы. Терпение кончалось. Станислав наконец-то открыл глаза. — Отстань от меня. Я устал, — довольно вежливо попросил он, но мужик тут же весь взъерошился. — Чо, в реанимации не належался? Нельзя спать. Расхаживаться надо. Это тебе любой дохтур скажет! Да, Вовчик? — перекликнулся он с одним из картёжников. — Ага, — не отвлекаясь от игры, подтвердил он. — Во! А Вовчик сам доктор! Ортопед. Станислав измождённо закатил глаза и закашлялся. Горло после трубки до сих пор болело. — Новенький. А ты куришь? — вдруг спросил его ортопед. — Нет. — Плохо. Те, кто курит, раньше ходить начинают. И кашель тоже проходит. Покури — и всё пройдёт. Звучало очень сомнительно. — А ты точно доктор? Доктор в ответ только хмыкнул, продолжив свою игру. — Да-да, — вместо него подтвердил болтун. — Он правда доктор. Я уже вчера по стеночке до курилки полз, а сегодня вон, уже как здоровый! Видимо, Станиславу и правда надо было уже начинать курить, потому что иначе от этого болтуна он не отделается. Но пока получилось только сесть, кое-как полубоком, и через катетер помочиться в судно. *** В тот же день после обеда в палату пришли двое товарищей в форме с наброшенными на плечи халатами и спросили гражданина Столешникова — обещанная полиция. За это время Станислав переменил своё мнение. Ублюдков надо было найти хотя бы для того, чтобы не столкнуться с ними опять. Чтобы всё это не повторилось. Глупое заверение, что им хватило и одного раза, не работало. Они почуяли свою безнаказанность, когда издевались над ним. Они могли повторить. А он и первый раз не хотел переживать всего это. Поэтому их появлению был даже рад, они уединились в сестринском закутке, и Станислав приготовился давать показания, но храбрился ровно до того момента, когда нужно было записать историю его повреждений — что и как с ним делали насильники. Не хотелось рассказывать о такой стыдобище, да ещё болтун этот околачивался у двери, уши грел. Но и умалчивать всё как-то не получалось. В больницу-то он зачем-то угодил. Так что поломавшись с минуту, Станислав, пыжась и краснея, попросил сам написать в заявлении, хотя руки всё равно дрожали. — Ну и вот, утром меня увезли на скорой, — заключил он и поставил подпись и дату, где было указано. Всё равно схитрил, написал только про бутылку, но всё равно было противно. Один из полицейских перечитал его писанину и нахмурился. — Вы написали, что их было трое, но на месте мы нашли следы только двоих человек. И ещё… вы принимали что-нибудь? — Только три стопки наливки. А что? Думаете, меня только поэтому…?! — уже вспыхнул Станислав. — Нет. Просто по вашим анализам... Выходит так, что… — забуксовал мент и за него договорил его более молодой напарник. — Короче, у вас в крови не только алкоголь, но и наркотик. Для животных. Ветеринары его используют, чтобы обездвиживать скотину. Перед тем, как на вас напали, вы ничего странного не почувствовали? Например, укол? Нет? — Н-нет, — ошарашенно ответил Станислав. Он ничего подобного не помнил. Он был пьян, может, поэтому? — Что это значит? Эти наркоманы меня тоже чем-то обкололи? Менты между собой переглянулись, покивали, дали ещё какую-то бумажку на подпись, обещали сообщить, если что-то найдут, и ушли. Когда Станислав вернулся в палату, к нему тут же подскочил прилипчивый болтун с расспросами, а что, а чего, а зачем? — А я стому увидел и надумал, дурак. А про всё остальное и проглядел. Что ж ты сразу не сказал, что на тебя напали? Сколько их было? Трое? Пятеро? Обокрасть хотели? А ты драться полез, да? Тебя в живот пырнули, да? — В жопу его пырнули, — устало ответил за него тщедушный мужичок с дальней койки с синими от наколок руками. — Если не напиздел. — А тебе кто сказал? — тут же встрепенулся болтун. — Медсёстры в курилке. Говорят, что дед скорей всего сам на бутылку сел, а она возьми и тресни. У них каждый месяц такие со стеклянной розой в жопе, как по плану, — с гадливым удовольствием поведал он. — Да ладно! — болтун не то обрадовался, не то возмутился. — А лицо? А гипс? — Да по-любому попытался вытащить и уебался. Ну или сам себя отмудохал, чтоб не подумали. Доктор же не поверит, если ему сказать, что сам жопой на бутылку упал, — с какой-то уничтожающей уверенностью заверил этот дрищ. — И как оно? — совершенно не расстроился болтун, с восторгом подскочив обратно к Станиславу. — А до этого что-то такое уже пихал? Или ты первоход? — Ничего я в себя не пихал! — огрызнулся Станислав. — Чо вы тут городите оба? Ещё за бабами повторяете! — А жопу тебе тогда с чего зашивали? — кукольно моргнув глазами, спросил болтун. — На меня ублюдки какие-то напали! Гопота! Они сейчас все чокнутые! Чёрт-те что творят! Беспределят! — забывшись, заорал Станислав, от чего нитки во рту больно натянулись. — А чо ты разорался так? — лениво протянул тщедушный. — Ежели вины на тебе нет, то и неча орать. А то вон, швы на жопе разойдутся. — Да ну вас. Станислав снова лёг и накрылся одеялом, а мужики всё продолжали выяснять между собой и строить догадки, одна другой дебильней. Спелись и теперь мыли ему кости на все лады. То ли от скуки, то ли на самом деле так думали. И с каждым предположением болтовня их становилась всё гаже и гаже. Они его как не слышали, лепили из него уже какого-то лютого извращенца в третьем поколении, которого хлебом не корми, дай только что-нибудь в задницу засунуть. — Я в Энской поликлинике лежал, встречал такого же, — тек же лениво рассказывал тощий. — Два раза. И оба раза моим соседом был этот пидор, высоченный, лысый такой, и оба раза с рваной жопой. Но он в отличие от этого вообще не скрывал, чо как. Сам признался, что фистингом с мальчиками своими увлёкся. Кулак, значит, в жопу пихал. Во! А в другой раз, что какой-то резиновый хуй огромный запихал дальше, чем надо. Эти деды сейчас… с приколами все. — Мода у них, что ли, такая пошла? — подпёздывал болтун. — Свободу, что ли, после развала совка почуяли… Ну и пусть, решил для себя Станислав, пусть хоть что про него говорят, главное, чтобы к нему больше не лезли. А ему — плевать. На следующий день у Станислава получилось выйти в коридор и дойти аж до курилки, держась за стенку. И он всё-таки выкурил одну сигарету, которой угостил пациент из другого отделения. Странно, но это и правда помогло, горло больше не саднило, и в лёгких больше не хлюпало. Странного вообще вдруг стало слишком много. Станислав всегда считал себя успешным человеком. По крайней мере — везучим. Ему повезло со здоровьем, так что за всю жизнь он не болел ничем страшнее сезонной простуды и редких отравлений. До развала Союза успел посидеть на непыльной должности в исполкоме, сколотить приличное состояние, и при всём этом не нарваться на донос от завистников. До обвала рубля он успел снять со счета все денежки и перевести в валюту. До того, как умерла единственная дочь от жены, успел заделать каждой любовнице, которых было немало, по ребёнку, а то и двух. Забота о детях Станислава Никитича особенно не волновала, но само их наличие подогревало мужское эго — вон сколько смог наделать, а потому иногда в порыве вдохновения навещал одного из отпрысков, задаривая подарками, пока те были ещё карапузами и радовались ему. И ещё больше повезло, когда он успел выйти на пенсию буквально за год до пенсионной реформы. Везучий сукин сын, завидовали ему его более молодые приятели. Станислав Никитич на радостях даже продал квартиру и перебрался в соседний от Энска пгт Иксовка — который хорошо так благоустроили из захудалой деревеньки, когда там открылся пивоваренный завод. Захотелось провести сытую старость подальше от городской суеты, но поближе к цивилизации, а потому Иксовка стала идеальным вариантом. Супруга Таисия Сергевна, сама когда-то приехавшая поступать из деревни, тоже искренне поддержала его выбор. И вот они перебрались в двухэтажный кирпичный дом со всеми удобствами и приличным участком под огурчики-помидорчики, которые Станислав Никитич так любил. Почти год они прожили в Иксовке, как у Христа за пазухой. Таечка завела себе подружек из местных кумушек, Станислав Никитич тоже нашёл себе друзей, с кем встречался для игры в домино и дегустации крафтовой наливки. И вот теперь его везение подошло к концу. "Всё хуже и хуже" продолжалось, и было интересно только одно — настанет ли ему хоть какой-нибудь предел? Или хотя бы перерыв. Да, Станислав потихоньку шёл на поправку, но всё равно был слабее котёнка. Даже на обезболивающих ходить было больно, левая нога в месте её соединения с тазом плохо слушалась, там был большой разрыв в промежности. Позже ему выдали бадик — поржавленную трость с облезлой резиновой рукоятью, лишь бы он не обдирал руками и без того облезлые стены коридоров. Стало немного полегче. А потом к нему пришла Тая, его кругленькая покладистая Таечка, с пакетом вещей, апельсинов и судочками с кашкой. — Мне доктор сказал, что тебе грубую пищу сейчас нельзя, но я так волновалась, — извинялась она за апельсины. — Я их унесу. А кашку ешь, она рисовая на молоке. Я всё как надо делала. Стасик, как же так… Тая замолчала и сморщила лицо в беззвучных рыданиях, тут же прикрыв его руками. — Ну, Таечка, — попытался он обнять её, но мешался проклятый мешок под рубашкой. Его ведь надо будет потом самому менять, и от этого делалось особенно тошно. — Стасик, это правда? — плаксиво спросила она и отстранилась. Посмотрела ещё так, будто это не его, а он кого-то изнасиловал. — Что? — рассердился Станислав. — Тоже этих брехунов наслушалась?! — Но люди же видели, — зашептала Тая. — Соседи наши. Своими глазами, Стасик, видели. И какие-то подростки ещё на телефон снять успели. Как ты там лежал. В интернет выложат. Стыд-то какой, Стаси-ик, — заревела она по новой. — Замолчи, — встряхнул он её за плечи и сам чуть не свалился с лавки. — Возьми себя в руки. Всё нормально. Всё пройдёт. Главное, чтобы этих выродков нашли и посадили всех троих. Им там как следует… за такое… — Ой, Стасик… Визит жены совсем не помог. Станислав думал, что его поддержат, пожалеют, погладят по голове и скажут, что всё будет хорошо, а вместо этого самому приходилось успокаивать эту плаксивую бабу. Раньше она такой не была. Лечение продолжалось, ему ставили капельницы, меняли калоприёмники, но хуже всего были перевязки. Каждый осмотр был пыткой. В животе ворочалось что-то холодное и острое, как расколотая бутылка, будто её и не вытаскивали вовсе. Будто медсестра или доктор, проверяя его на возможные спайки, вот-вот засунут в него что-нибудь не то, чтобы поиздеваться. Ведь он теперь всё равно не мужик, если даже не смог свой тыл от хулиганья защитить. По заверению доктора он должен был идти на поправку, но Станислав стал чувствовать себя всё хуже. Днём, даже встав на ноги, он никуда не мог сбежать от грязных шёпотков за спиной. А когда ловил обрывки чужих разговоров, которые оказывались совсем не про него, всё равно чудились намёки, презрительные взгляды, смешки — вся эта грёбаная больница над ним потешалась. Визиты жены делали только хуже, Тая продолжая сокрушаться и всё повторять: — Да как же так? Что же теперь будет? И каждый раз Станиславу хотелось рявкнуть — «Заткнись, дура!» — но он стоически сдерживался. И так в больнице про него чёрт-те что думали. А если он ещё и на жену орать начнёт… По ночам шепотки в палате стихали, но становились громче мысли в голове, вернее, одна и та же — по кругу. Момент его позора, который поджидал его и во сне. Станислав просыпался с криками. Помогало только снотворное, которое колола рассерженная его криками медсестра. Сны тогда не снились, он просто проваливался в чёрную глухую яму и это время не существовал. Вот бы днём можно было сделать так же, — не существовать — только без уколов. В один прекрасный день он подрался с этим тощим. Несмотря на свою тщедушность, дрался он подло, бил исподтишка, а потом вырвал мешок калоприемника и принялся колотить им. Как же их потом ругали санитарки, которым пришлось мыть всю палату… После этого случая доктор велел сходить ему к психологу. Почему-то только ему, а не этому гадкому дохляку, что довёл его своими сплетнями. Станислав страшно обиделся. Он не был психом, с ним всё было нормально, это кишки его долго заживали, это проклятый калоприёмник его бесил. Нужно было только залечиться телу, и проклятые мысли его тут же отпустили бы. А чем ему поможет мозгоправ? Вернётся в прошлое и спасёт от насильников? Вот то-то же. Но к психологу он всё равно сходил, но так, лишь бы отвязались. Отлежал на кушетке час перед этой толстой девицей с корочкой психотерапевта, поотвечал на тупые вопросы, заполнил наугад анкету, послушал какую-то невнятную муру, которую она несла своим писклявым голосом, и пошёл обратно. Что она говорила, даже вспоминать не хотелось. Кажется, что-то про то, что ему нечего стыдиться, и что-то там про нормальное. Послушал бы он её, окажись она на его месте. Как бы тогда она запела? Что там было нормального? После визита к ней таблеток и капельниц стало вдвое больше. Накатила какая-то апатия. Гнусные шепотки никуда не делись, но звучали как будто тише, равнодушнее. И сил реагировать на них тоже не было. Даже визиты жены бесили как-то меньше, не трогали, как будто она не ему жаловалась. Да Станислав её и не слушал. Тая опять сокрушалась — что же будет, да как людям в глаза смотреть? Станислав смотрел в глаза фикуса у окна, и тот даже ему подмигивал и как будто намекал на что-то. То ли сигануть в окно, то ли схватить этот фикус за горшок и опустить на голову жене. А ещё через неделю доктор сообщил, что ему можно перейти на амбулаторный режим, и велел готовиться к выписке. Станислав даже обрадовался. Дома хоть людей было поменьше. Дома были родные стены. Родные стены, которые помогают. Это были не родные стены. Они с Таей прожили здесь меньше года и, вернувшись из больницы, Станислав ничего здесь не узнавал. Даже своих вещей и мебели, которую привёз со старой квартиры. Даже начало казаться, что пока его не было, Тая зачем-то продала их домик и купила совсем другой — похожий, но не тот, и зачем-то заменила половину мебели. Всё лежало не на своих местах, комнаты были перепутаны, коридоры поворачивались не туда, этажи путались местами. Большую часть дня, когда Станислав не смотрел телевизор или не спал, он ходил по дому и ругался на жену за то, что она всё переложила. Швырялся неугодными безделушками, бил посуду. Всё в этом доме его бесило, но выходить из него казалось ещё хуже, потому что их тихий район вдруг стал омерзительно людным. Над каждым забором торчала соседская рожа и пялила свои любопытные бараньи глаза в ожидании… чего-то. Станислав в жизни бы не выбирался наружу, но нужно было каждый день ездить на процедуры. Одному было страшно — его насильников так и не поймали, а они как раз ошивались в его районе, поэтому его всегда сопровождала Тая. Но как-то вечером, вернувшись из магазина, его Таечка драматично стянула с головы тёплый платок и как героиня русской классики проговорила: — Я больше так не могу. Станислав отложил газету и с раздражением посмотрел на эту актрису из погорелого театра. — Чего ты не можешь? — Жить так, — без уже привычного звонкого придыхания ответила Тая, до странности безжизненным взглядом глядя в потолок. — Как? — Станислав всё ещё не понимал, к чему она клонит. Вместо внятного ответа Тая сморщила своё обычно круглое, гладкое лицо, подавила всхлип и прошла мимо него внутрь дома. — А сапоги кто снимать будет??? — крикнул он вслед, но услышал только шуршание каких-то тряпок. — Сама вытирать будешь, — буркнул он, возвращаясь к чтению, и на какое-то время снова забылся, погрузившись в статью о политике, где было больше воды, чем информации. Тая снова прошла мимо, волоча за собой чемодан на колёсиках. — Ты куда? — К Лене, — бросила она, пыхтя от усердия, вся раскрасневшаяся, остановилась только в прихожей, чтобы подобрать оброненный платок и обратно повязать на голову. — Случилось что? — Нет, у Лены всё в порядке. Я у неё переночую, а завтра поеду на вокзал. — Зачем? — отупело спросил Станислав. — Билеты куплю, — так презрительно посмотрела она, как не смотрела никогда. — В Энск вернусь. — Что? Зачем? — Не могу больше с тобой здесь. Устала тебя бояться. Ты всё время кричишь на меня, будто я прислуга тебе, ведёшь себя как бешеный. Я и так перед тобой всю жизнь на задних лапках хожу, лишь бы ты доволен был, измены твои вечные терпела, но это… И в Иксовке больше не могу. Все сплетничают про тебя, на меня пальцем показывают, говорят — вон Тайка пошла, жена этого… дырявого, — с отвращением проговорила она. — Я бы не обращала на них внимания, если бы хоть ты вёл себя нормально, но…. Мне жалко тебя, Стасик, правда жалко. Но я больше не могу. Я… Тая не договорила, взялась за чемодан и выбежала. Хлопнула входная дверь. Станислав так и остался сидеть в кресле, ждал, что она сейчас вернётся. Его Таечка не могла никуда от него уйти. Кому она была нужна? Пятидесятилетняя оплывшая старуха. Всегда его слушала, в рот заглядывала, а тут — поди ж ты, терпела она, оказывается. Да это он её терпел. Глупость её непроходимую. И увлечения — одно другого тупее. Вот и сейчас она наверное просто так не смешно пошутила, решила устроить ему встряску. Сейчас вернётся. Станислав упрямо продолжал смотреть в газету. Больше отсчитывая взглядом слова, чем на самом деле читая. Тая не возвращалась. Станислав отшвырнул газету и выбежал на крылечко. — Тая! — крикнул он, но улица была темна и зловеща. На окрик за забором оглянулась чья-то тёмная голова, отчего Станислав испугался и спрятался за дверью. Бежать искать жену было страшно. Ещё бы он знал, где живёт эта подруга Лена, к которой она ушла ночевать. Станислав вернулся в дом и стал искать свой телефон. Нужно было позвонить, всё объяснить ей, попросить вернуться, он даже был готов умолять её. — Да где же этот проклятый телефон? Собственная гостиная снова превратилась в грёбаный лабиринт. С журнального столика посыпались старые газеты, под ногами путались провода от торшера и удлинителей. Где он оставил эту звонилку в последний раз? Кажется, в спальне. Перевернув ещё пару стульев и сбив ещё одну гору хлама, он всё-таки нашёл телефон. Дозвонился практически сразу. Тая приняла вызов, но тут же сбросила. Станислав набрал по новой, на этот раз голос робота стал повторять, что номер недоступен. Она его отключила. Как она могла? Как она посмела? Станислав отшвырнул телефон. Ну и пусть. Он вернулся в кресло, подобрал с пола одну из упавших газет и уставился в статью, буквы расплывались. Впервые за время после нападения Станислав плакал. *** И на следующий день, и через неделю Тая тоже не вернулась, и на звонки не отвечала. Станислав бесился в одиночестве, ломал стулья, ругался на мебель. Какая теперь была разница, если Тая всё равно ушла? Всё теперь приходилось делать самому — готовить, стирать. Он никогда этого не делал, больше портил продукты и покупал полуфабрикаты. Ходить на перевязки превратилось в настоящее испытание. Выходить на улицу вообще приходилось чаще. Убрать снег хотя бы с тропинки до калитки, сходить в магазин, сходить на почту. Всё это нужно было сделать до заката, и никак иначе. Он пробовал напиться, надеясь, что алкоголь поможет забыться, совершенно не думая, насколько это вредно для его состояния, и подсознательно даже надеясь, что водка его и прикончит. Он купил поллитровку, рассчитывая, что ему хватит и одной. Он никогда не был горьким алкашом и больше одной-двух стопок на застольях никогда не выпивал — ему практически сразу делалось слегка пьяно и весело. Когда он возвращался тем вечером, он шёл после трёх стопок наливки. Третья всё же была лишняя. В этот раз лишней оказалась первая же. Станислав едва успел дожевать огурец, которым закусывал, как к горлу подкатила тошнота и он, едва добежав до туалета, всё и выблевал. Из упрямства он выпил снова, свою законную вторую стопку, но и она пошла в обрат. Незажившую щеку изнутри щипало. Значит, не судьба была ему спиться. Он ещё подумывал о других веществах, выблевать которые было бы сложнее, но, как назло, понятия не имел, где всё это брать. Куда звонить, кому писать? Где эти торчки вообще находили продавцов? Он даже подольше бывал на улице, ходил по всяким отшибам и пустырям, где обычно торчала молодёжь, видел их, но боялся подходить ближе. Боялся нарваться на знакомых молодчиков. Их так и не нашли. Менты снова приходили, через месяц розыскных работ, они отчитались, что всё, что было возможно сделать, они сделали, но найти насильников по горячим следам не удалось, и потому принесли очередную бесполезную бумажку на подпись. Станислав не понимал, зачем ещё трепыхается, ходит на эти процедуры и перевязки, варит себе кашу, оплачивает счета. Ради чего? Чтобы что? Он остался совсем один. Без жены, без друзей. Даже Вероника, к которой он в отчаянии заглянул вечером, открыла ему не охотно, а у неё за спиной маячил уже новый ухажёр. Он даже слушать её не стал, ушёл сразу. Надежда на то, что после того, как ему уберут стому, всё наладится, таяла на глазах. Да, всё остальное зажило, только щека чуть-чуть загноилась из-за вросшего волоса, отчего пришлось её снова резать и чистить. Шрам из-за этого стал ещё больше, но как же было плевать. Куда ему потом? Продать дом и вернуться в Энск? Попытаться найти Таю? А если она всё равно не захочет вернуться? Станислав так этого и не узнал, потому что утром в окна его дома стали заглядывать какие-то люди с камерами и телефонами. Журналисты. Стервятники прилетели, когда новость была уже настолько несвежей, что начинала попахивать. Станислав разозлился. Выбежал со своим костылём разгонять этих брехливых шавок. Этих было можно, они не были его соседями, эти покричат и уедут, и больше он их не увидит. Главное, чтобы убрались от его дома, это его участок, а он в своём праве. Плевать, что они там напишут или снимут в своих репортажах. Плевать. Ещё пару дней журналисты осаждали его. За забор больше не забирались, но доставали вопросами и вспышками камер, как только он выходил за калитку. Ругался, конечно, уже верной лыжной палкой их лупил. Не попадал, они быстро разбегались в стороны, охая и продолжая повторять свои тупорылые вопросы. Постепенно журналюг становилось всё меньше, пока однажды утром за забором не оказалось ни одного. Странно, но их пропажа почему-то не радовала Станислава. Хоть кому-то он был нужен. Хоть кто-то вызывал в нём какие-то чувства. Дни снова превратились в повторения самих себя. Над заборами виднелись только любопытные рожи соседей, смотреть на которые совсем не хотел. Он уже жалел, что всё-таки не дал интервью кому-нибудь из этой своры, а каждый вечер, засыпая под бормотания радио, которое не особенно успешно заглушало упаднические мысли, отчаянно скучал без жены. Ну и пусть глупая, пусть дура, но само её присутствие держало его на плаву, не давало сорваться. Что он без неё? Никому не нужный старый опущенный калека. В одно светлое ноябрьское утро, когда за окнами чирикали только птицы, Станиславу окончательно стало всё равно на то, что ещё он мог потерять. У него ничего не осталось. Он не пошёл в поликлинику, он заперся в спальне, где были достаточно плотные шторы, привязал к ламповому крюку верёвку, встал на стул и… Очнулся в палате. Стасу снова не повезло. Или повезло. Его успели откачать. Одна из гадских журналисток, что, видимо, отстала от своей стаи коллег, не побоялась побоев тростью, а потому ей хватило наглости не только залезть на участок, но и проникнуть в дом и найти того самого изнасилованного пенсионера болтающимся в петле. Журналистка тут же кинулась его снимать, вызвала скорую, и вот Стас был снова здесь, в знакомых стенах больницы. Штатив капельницы был точно таким же. Только палата была одиночная. Неслыханная роскошь для бюджетной больницы. Что его теперь ждало? Дурка? К этому всё и шло. Стасу было плевать. Наверное, ему теперь всегда будет плевать. На успокоительных-то. Плевать, когда ему делали перевязки, плевать, когда меняли мешок с его дерьмом, когда приходил его доктор и пытался журить, как маленького, как будто он чужое окно мячом расколол, а не удавиться пытался. Смешно. А потом пришёл он. Незнакомый доктор. Поздно вечером, когда в палате было уже темно, он неслышно зашёл в палату, плотно прикрыв за собой дверь, и не стал включать свет. Может, это и не доктор был вовсе, но в свете уличного фонаря разглядеть что-то ещё кроме белого халата и наличия очков у вошедшего не получилось. — Добрый вечер. Не возражаете?