Little boy on the Moon

      6 ноября 1981 года.        Прошло не так много времени с провального дня рождения Сириуса. На следующее утро он отвратительно себя чувствовал, пролежал весь день с температурой, игнорируя существование Римуса в своей жизни. А затем… затем он пропал. Не появился дома ни разу за два дня, не сказав ни слова. Как будто испарился.        Люпин против своей воли оказался на мощных эмоциональных качелях. Он старался оставаться в трезвом уме и не делать глупостей, ведь за эту часть блестяще отвечал Блэк, но каждую ночь, лишенную сна, он вновь и вновь задавался миллионами вопросов. Тупая боль уступила место тревоге и беспокойству — что происходит с Бродягой?        Римус сначала хотел побежать по следам Сириуса в утро, когда заметил его уход. Он легко мог бы отыскать его по запаху, ведь перед скорым полнолунием обоняние усиливалось в десятки раз. Мог бы обратиться в Хогвартс, ведь, скорее всего, Сириус прятался там. Но Люпин не стал делать всего этого, следуя простому правилу, сказанному некогда самим Блэком: «Хочешь удержать — отпусти». Римус не был маленьким парнем, песиком на побегушках, в нем таилась обида. Сириус глубоко ранил его чувства, предпочтя побег нормальному решению проблем с любимым человеком. Нет, довольно, Римус знал себе цену… И еще лучше он знал, что Блэк вернется домой, рано или поздно.        Этой ночью Сириус действительно вернулся, но по-прежнему отказывался разговаривать. Он буквально убежал в спальню, закрыл дверь на ключ и больше не выходил оттуда. Все это казалось чертовски странным, а звериное чутье Римуса почти кричало внутри него, что ему необходимо разгадать загадку, что все не так просто, что это не депрессия.        Гудок. Еще один. Римус кусал ногти, надеясь, что ему все же ответят. Стрелки настенных часов указывали на три часа ночи, но, казалось, его это ни капли не смущало. Люпин перебрался на кресло-качалку в детской, взял плед, чай, включил пластинку со спокойными песнями шестидесятых и попытался заснуть. Ничего не выходило: страх отказывался покидать его, одиночество сжирало с головой.        И хотя Римус все это время мужался, не поддавался на провокации, пытался оставаться спокойным ради Гарри и его безопасности, глупо было отрицать, что Люпин тлел изнутри. Сломленный потерей Поттеров, он ощущал побег Сириуса как кинжал, который воткнули ему в грудь по самую рукоять. Еще больше добивала неизвестность. Как было бы все просто, если бы Блэк заговорил с Римусом: бесспорно, последний тут же забыл бы свою боль, свои обиды, попытался помочь и понять, что происходит на самом деле. Но ситуация лишь усугублялась с каждым днем.        Римус чувствовал, что если не поговорит с кем-то родным прямо сейчас, если не откроет душу, то начнет сходить с ума. Ему жизненно необходима была любовь близкого человека. Это было странно. Обычно именно Сириус нуждался в объятиях, касаниях, небольших беседах, как в воздухе, он ненавидел одиночество. Блэк напоминал Люпину маленького ребенка, которого едва можно было оставить одного. Но сейчас именно Римус, от рождения любящий быть в собственном обществе, ощущал себя брошенным. Рядом мирно спал Гарри, играла легкая музыка, но в ушах словно звенела холодная тишина.         — Кто? — отозвался на том конце недовольный голос молодой девушки.        — Мэри, привет! Это я, Римус, — возбужденно, словно на улице был день, ответил парень. Он резко опустил голос до шепота, вспомнив о спящем малыше.        — О, Мерлин, Лунатик, что случилось? Мне приехать?        — Эм, нет, ничего… точнее, случилось, но… нет, тебе не надо приезжать, я… — Римус мысленно выругался на себя за свое косноязычие и попытался собраться с мыслями. — Мэри, мне нужно с тобой поговорить. Чтобы ты меня выслушала и помогла успокоиться.        — О, окей, я поняла. Эм… сейчас, я отойду на кухню, Марлин спит. — Римус тепло улыбнулся, радуясь за девочек. Хоть у кого-то в отношениях была стабильность.        — Вы вместе?       — Ну, в общем-то, да. Все плохое в прошлом. Сейчас...        Римус слышал и буквально мог видеть перед собой, как девушка проходит по узкому коридорчику, пинает ногой кучу туфель, включает маленькую лампу и чайник, а потом приземляется на удобный, обитый мягкой плюшевой тканью стул перед стеклянным столиком. Щелчок зажигалки мог говорить о том, что она зажгла ароматическую свечку для уюта. И взяла конфеты.        — Все, я готова к трехчасовой беседе, дорогой, — уже четким громким голосом отозвалась девушка.        — Ха-ха, я даже знаю, что и зачем ты сделала только что.        — Не сомневаюсь в этом. Итак… что случилось? Только не говори, что открыли дело…        — О, нет, слава Мерлину, дело не открыли, — с облегчением сказал Римус. — Нам повезло. Но Сириусу придется доказать свою невиновность на допросе под действием сыворотки правды.        — Оу… Ну, знаешь, все могло быть и хуже.        — Да, в этом и дело!       Мэри напряглась, пытаясь понять, к чему ведет Римус. Впрочем, она с первых курсов привыкла к его эксцентричности, к тому, что его мысли обгоняли его и всех вокруг. Порой разговаривать с ним действительно было очень непросто, сам Римус прекрасно знал это.        — Дорогой, не очень понимаю, о чем ты…       — Мэри, Сириус с той ночи ведет себя… как будто он не Сириус. Это не он…        — Кхм. Ну, малыш, у меня плохие новости, но не все так быстро восстанавливаются, как ты. Их гибель — большое потрясение и невосполнимая потеря. Я, например, пытаюсь начать жить, как раньше, но Марлин в депрессии… Прошло слишком мало времени, знаешь.        — Да, я понимаю, конечно. Но… я знаю, что с Сириусом что-то не то. Что-то не так. Это не простая скорбь.        — Что ты имеешь в виду?        — Это началось сразу после их смерти. Он постоянно пил виски. Ничего не ел. Он мог наорать на меня матом, не выходить на разговор, а на следующее утро прийти извиняться, чтобы вечером повторить все по кругу. Он крушил мебель. Не обращал внимания на Гарри. А потом он сбежал из дома на два дня. Сейчас вернулся, заперся у себя в комнате… — Римус чувствовал, как по щекам катятся слезы. Нервы сдали. — О, боже, я скоро свихнусь! Я чуть не умер за эти дни! Я не понимаю, что с ним происходит, Мэри! Это абсолютно, абсолютно ужасно!        Мэри смолкла. Послышался тяжелый вздох.        — О, Мерлин… Ты прав, это… ужасно, — задумчиво, грустно протянула Мэри. Римус знал, что мог на нее положиться. — Говоришь, даже на Гарри внимание не обращает?        — Нет, никакого…        Римус перевел взгляд на спящего ребенка, чувствуя, как к горлу вновь подкатывает ком, а на коже выступили мурашки. Он буквально мог видеть, как теряет свою любовь. Как та уходит от него, трансформируется в нечто ужасное, но сам он ничего не мог поделать с этим.        — Я был на похоронах пару дней назад. И, Мэри, я поклялся им, что буду защищать Гарри, что мы вырастим его, как сына. Поклялся, что буду бороться за нашу семью. Что все будет как раньше. Но… я не могу сейчас вывозить все это, понимаешь? В одиночку. Не могу видеть, как Сириус сходит с ума. И не знаю, что с этим делать…       — Стой! Ты правда хочешь… ну, воспитать его? — робко спросила Мэри. — Ты ничего не говорил мне об этом       — Да, — незамедлительно выпалил Римус. Он чувствовал, что эта привязанность к Гарри с каждым днем лишь растет, заполняет его без остатка. Заставляет жить дальше. — Я даже не знаю, как объяснить это, но Гарри… о, этот мальчик стал для меня чем-то большим. Смыслом. Будто все теперь имеет значение, понимаешь? До того, как Джеймс и Лили погибли, я не чувствовал этого, но сейчас я словно привязан к Гарри. Он стал дороже для меня, чем жизнь.        Они вместе замолчали. Римус судорожно глотнул обжигающе горячий чай, будто надеясь потушить огонь внутри. Мэри смахнула слезы тыльной стороной ладони, едва слышно всхлипнув. Слова были лишними. Боль от потери никуда не делась и вряд ли пропадет даже спустя много лет… Им лишь стоило научиться жить с ней. Дышать сквозь огонь в сердце.        — Что-то я расклеилась, прости… — печально усмехнулась Мэри. Даже такая сильная, солнечная девушка не могла противостоять столь сильному гнету. — До сих пор не могу осознать, что их нет рядом с нами.        — Ты говоришь, как Сириус… — выпалил Римус быстрее, чем подумал об этом. Что-то в нем вновь болезненно щелкнуло. Или сломалось. — О, Мерлин, я бы так хотел просто поговорить с ним сейчас. Мне его не хватает, черт возьми. Его улыбки, его характера. Его…       — Римус, может быть, тебе стоит попробовать сделать первые шаги навстречу? Поддержать его, обнять, поговорить. Он сходит с ума, блин, это нельзя так оставлять! Это не просто временная меланхолия.       Римус хотел было выпалить, что он обижен, что ему причинили боль подобным легкомысленным поведением. Но что-то остановило его. Мэри озвучила ту мысль, которую Римус старательно пытался задушить в себе. Сириус Блэк сходит с ума. Он травмирован. И ему, черт возьми, нужна помощь. Он болен. Это действительно не было обычным запоем, которые бывают у людей после тяжелой потери. Это не было простой меланхолией или плохим настроением. Это намного более глубокая и сложная проблема, масштаб которой Римус пока не мог понять до конца — оставалось лишь догадываться. Но он дал себе клятву, что выяснит все как можно скорее, чего бы это ни стоило.        — Знаешь, я чувствовал себя обиженным. Ведь Сириус так много наговорил мне, а потом сбежал, ничего не сказав. Все его поступки отвратительны, но ты чертовски права. Он болен, я ведь видел это в его глазах. Это не было взглядом Сириуса Блэка, это было нечто убитое, истощенное, зараженное… Словно все, что он делал — против его воли, словно есть непреодолимая сила. Я вел себя как мудак, обижаясь на него, черт возьми. Мне надо было пойти за ним, помочь ему, быть настойчивее… О, я отвратителен, Мэри!        — Ну, тихо, успокойся. Ты не мог так быстро понять что-то, мы ведь все знаем, что Сириус способен на вспыльчивость и тем более побеги. Главное, что ты вовремя понял нужные вещи, остальное уже в прошлом. Давай мы с Марлин приедем завтра и вместе попытаемся что-то с ним сделать? Развеселим.        — О, да, это было бы прекрасно. Думаю, ему это немного поможет. Разрядить обстановку…        — Да, класс! Слушай, Римус, мне жутко неловко, но если ты правда хочешь, чтобы я завтра была в человекоподобном виде перед вами, то мне нужно немного поспать сейчас. Прошлые ночи я дежурила в больнице у Марлин, ей нужна была помощь.        — Да, конечно, боже, прости, мне так неловко, что я тебя разбудил… — Римус ощутил, как к его щекам прилил румянец искреннего смущения.        — Нет-нет, все в порядке. Прости, что не способна больше с тобой поговорить, но завтра мы это исправим!        — Уверен в этом. Доброй ночи, дорогая!        — Римус, пообещай мне, что ты хотя бы попытаешься заснуть сейчас, — мягко, но в то же время с ноткой стали в голосе попросила Мэри.       — Обещаю. Люблю тебя.                                 ***       Римус наполнял грудь знакомым ароматом, свернувшись в мягком кресле калачиком: соль, волшебство, сталь, мускат, корица… Нет, это не был парфюм или одеколон. Так пах Сириус Блэк, сам по себе. И ради того, чтобы дышать им, Римус позволил части своего внутреннего волка выступить вперед, напомнить о себе и своих умениях, одним из которых стало животное обоняние. Люпин с детства научился распознавать запах крови и магии в ней.        Этой ночью Римусу пришлось нарушить данное Мэри обещание поспать. Люпин не мог не переживать о состоянии Сириуса: ему зверски хотелось понять, в чем все же дело. Ему как воздух было необходимо быть рядом с ним, помогать ему, держать его за руку, что бы тот ни сделал. Потому что теперь он чувствовал, что любая причиненная боль исходила из Блэка против его воли, словно превозмогая над ним.        Прошлым вечером Сириус запер дверь в спальню на ключ, швырнул роскошный, расшитый черным бархатом и кружевом пиджак в дальний угол и уснул на краю кровати, скинув туфли с ног. Возможно, тогда он надеялся, что через запертую дверь сможет избежать любого преждевременного контакта с Римусом, но не учел одного: Люпин мастерски взламывал любые замки обычной проволокой с тринадцати лет, когда проделки мародеров перестали быть настолько безобидными, чтобы не проникать куда не следовало. И так Римус без труда вошел в спальню на рассвете, укрыл Сириуса одеялом и удобно устроился рядом.        Все это время Лунатик молча смотрел на Бродягу. Изучал его, чувствуя где-то внутри себя огонек наивной влюбленности, такой же сильной, как на пятом курсе Хогвартса. Он не был похоронен в руинах боли, он жил. Сколько лет они провели вместе, но Сириус так и остался загадкой для Лунатика. Такой же красивый. Такой же яркий. Такой же прекрасный.        Взгляд Римуса медленно и не спеша, смакуя каждую секунду, скользил по чертам его лица. Острый подбородок. Четкая линия челюсти. Ярко выделенные высокие скулы. Веер опущенных ресниц и прямые брови с углом. Лицо Бродяги выглядело болезненнее, чем ожидалось, и Римус вновь ощутил прилив стыда. Как он мог быть таким же безответственным, как мог оставить Сириуса один на один с его состоянием, оскорбившись парой матов в свою сторону? Он назвал Блэка бабой, хотя сам недалеко ушел, потерявшись в своем замшелом чувстве гордости…       Тяжелый вздох заставил Римуса вынырнуть из омута своих рассуждений. Сириус медленно открыл глаза, хватая ртом воздух. Сердце Люпина затрепетало: впервые за многие дни он видел Блэка, нормального, хоть и истощенного. Этот болезненный вид дал Лунатику в полной мере ощутить, как сильно он нуждался в нем, в том, чтобы он жил. Чтобы он был всегда рядом…        Сириус тихо застонал, схватившись ладонью за лоб. Он не замечал сидящего рядом Римуса.        — Воды? — тревожно спросил Люпин. Все его планы по драматичному прощению и беседе пошли к чертям. — Тебе больно?        Сириус резко перевел широко распахнутые черные глаза на Римуса, и тот до жути боялся заглянуть в них. Что бы он увидел? Отвращение? Неприязнь и жестокость, как в ночь третьего ноября? Но Люпин пересилил себя. В глубокой, любимой до хруста костей черной бездне плескались удивление и… раскаяние. Глаза Сириуса с каждой секундой все больше наливались слезами, изучающе бегая по Римусу.        — О, Мерлин, ты здесь… — хрипло, но с яркой ноткой радости отозвался Сириус.        — Я могу уйти, если ты хочешь, — искренне ответил Римус. Хотя в его голове это звучало более язвительно.        — Нет-нет, останься, Луни, умоляю! — Бродяга обессиленно вскинул ладонь. Сердце Римуса пропустило удар: эти прекрасные глаза, полные слез, этот родной бархатный голос, сквозящий сожалением. Лунатик сотни раз успел забыть о своих обидах. — Прошу, прости меня… Я знаю, что мне нет прощения, что я делал ужасные вещи, но… О, я не знаю, что я творил! Я не знаю, что со мной было! — Сириус просто разрыдался и начал задыхаться в собственных словах. — Это был не я, это кто-то другой, правда, я…        — Тш… Тихо, — мягко приказал Римус, взяв холодную ладонь Сириуса в свои руки. — Успокойся. Я понимаю. Мы решим все проблемы.        — Где Гарри? С ним все в порядке?        — Да, — прохладно ответил Римус. Вместе с тем его сердце дрогнуло. Что бы это ни было, Блэк приходил в себя. — Он всегда рядом со мной.        — О, слава Мерлину… Луни, прости, прости, умоляю тебя, ты должен…        — Успокойся, я прощаю, Бродяга. Ты плохо себя чувствуешь. Поспи.        Сириус послушно кивнул, как будто был провинившимся сыном перед оскорбленной матерью. Он тут же закрыл глаза, сжал руку Лунатика и удобно устроился для сна. Римус оставался заложником, чему был рад. Чувствуя в сердце старый добрый трепет, он принял для себя важное и определяющее решение. Он обещал себе хотя бы попытаться жить как прежде, вернуть в свою душу любовь и гармонию. Забыть обиды. Конечно, Лунатик четко понимал, что боль никуда никогда не уйдет, она лишь глубже прорастет в нем, но также он не хотел позволять ей возвышаться, ослеплять его, обездвиживать. Римус внезапно понял, что больше всего на свете Лили и Джеймс сейчас желали бы, чтобы Блэк и Люпин вновь стали счастливыми, невинными, как в детстве, оставив груз скорби позади, в той самой ночи Хэллоуина. Возможно, было слишком рано, но Римус знал, что стоило поднять опущенную голову, взяться за руки и пойти навстречу будущему. Ведь не все было потеряно…