Другой Дом

Паразит выходит из палаты и шлепает босыми немытыми ногами по линолеуму, идет к хорошо известной всей обитателям Дома комнате. Он считает, что ничем не хуже восхищенных девочек, просиживающих там чуть ли не каждый день отведенные Пауком полчаса. Он нажимает на дверную ручку, заходит и, развернув стул спинкой к койке, седлает его. Наступает тишина, нарушаемая только мерным писком аппаратуры. В жидком уличном свете неподвижный профиль Шамана смягчается, лицо становится беззащитным, и Паразиту это нравится. - Ну, что, спящая красавица, лежишь? – насмешливо интересуется гость хриплым полушепотом. – Лежи-лежи. А я тут посижу. Аппаратура пищит, отмеряя неменяющийся уже полтора года как пульс. Могильник глух и безмолвен, как и приросший к нему, пустивший в нем корни Шаман. - Знаешь, вот ты был вожаком, хозяином… а теперь ты кто? Даже я могу с тобой все, что угодно сделать, хоть трахнуть, и никто, даже ты, об этом не узнает. – Паразит говорит быстро, сбивчиво, и смолкает резко, прислушивается, вытянув голову, как принюхивающееся животное. Шаман молчит, и это придает храбрости. - Эй, а ты в курсе, что Чума заняла твое место? И молодец. Что, нет, скажешь? Скажешь, это она тебя с лестницы столкнула? Я тебе отвечу тогда – иди на хрен, не верю я тебе, педрила сраный. – На последней фразе Паразит повышает голос, но, осознав это, зажимает себе рот ладонью, затем продолжает уже тише. – Сам лох. И Дом, и стаю просрал, и бабу, кстати, тоже. Отличную, кстати, бабу. Никак не пойму, почему ты ей не присовывал. Наверное, правда, педрила. – Паразит коротко смеется, и снова резко стихает, слушает тишину, ждет. Шаман молчит, и ни один мускул на его лице не напрягается. - А, если подумать, то я тебя живого совсем не знал. Хоть на мертвого посмотрю. А то ведь о тебе вот говорят, как о святом, да только вот это не так. Я тебя просил забрать меня из Красных, а ты сказал, спросить у Вия. Ты, что, не знал, что он не отпустит? Ты знал, ты не хотел меня спасать, а вот выйти весь в белом хотел, так? – Паразит хмурится, даже, пожалуй, злится. – Лицемер ты, как и все. Шаман молчит, и это развязывает язык. - А знаешь, как мне там плохо было?! – Паразит вновь повышает голос, бьет ладонью по спинке стула, и тут же ощущает, как нервная дрожь прокатывается по позвоночнику. – Не знаю уж, как ты себе жизнь нашей стаи представлял, но я тебе расскажу, что там за закрытой дверь было. Я тебе расскажу, как Вий надо мной издевался, причем, потому что мог, а не потому что я этого заслуживаю. Я не заслуживаю, понял?! – Несколько капель слюны срывается с губ Паразита, падает на пол. Лицо его искривляется, и впервые тишина начинает пугать. Шаман молчит, и это страшно. - Да скажи ты, разве заслуживаю? Разве я отца такого заслужил? Разве заслужил я того, что со мной в Наружности делали? Разве Вия я заслужил? Разве заслужил того, чтобы меня из стаи выгнали? Того, чтобы те, кого я считал друзьями, поддерживали этого выродка? Да что ты молчишь?! Скажи мне, что я этого не заслужил! Паразит весь вытягивается, напрягается, вжавшись торсом в спинку стула, до боли вцепившись в нее пальцами. Нервная дрожь проходит не только по позвоночнику. Она пробивает его тело, сворачивает его, как в предприпадочных судорогах. Дыхание сперто. Глаза блестят. И, кажется, Паразит искренне ждет ответа, но, разумеется, не получает его. - Иди… - он заикается и облизывает пересохшие, подрагивающие губы, - иди ты на хрен, Шаман. Когда Паразит выбегает из палаты, он опрокидывает стул, и грохот эхом прокатывается по спящему могильнику, заставляет безмятежных призраков бормотать сквозь вечный сон. Палата остается пустой. Тишину в ней нарушает только писк аппаратуры, отмеряющей неменяющийся уже полтора года как пульс. Шаман по-прежнему молчит.