Другой Дом

Мальчик очень торопится за своим спутником, потому как шаг того куда шире. Это неудивительно, ведь ребенок достает ему лишь до пояса, так что странный кинжал на его поясе болтается на уровне детских глаз. Но мальчик не жалуется, только крепче перехватывает лапку своего обезглавленного плюшевого кролика. Дорога, по которой эти двое – странный серый человек и ребенок с воспаленными глазами умирающего щенка – идут, тянется от горизонта до горизонта. Впереди черные ломаные очертания древесных крон. Позади утренний туман, сквозь который слабо пробиваются редкие огни поселка. Ребенок спотыкается, но не падает, утирает вспотевший лоб, помеченный парой ссадин, и распахивает свою разбитые губы, чтобы глотнуть побольше воздуха. - Странник! – зовет он и хватается своей крохотной детской ручкой в драной перчатке не по размеру за край серого походного плаща. – Странник! - Что такое? – мягко спрашивает человек, не остановившись, но все же чуть замедлив шаг. - А куда мы идем? - Никуда. – Странник качает головой и из-под капюшона спадает прядь седых волос. – Мы просто идем. - Ааа… - тянет ребенок так, словно ответ спутника ему правда что-то объяснил. Край плаща он, тем не менее, не отпускает и даже напротив легонько, чуть заметно мнет его в руках. Мальчик не помнит, как оказался на этой дороге и в какой момент снова встретил Странника, но в одном он уверен – именно тогда идти стало не страшно. Про самого Странника он тоже помнил, а, может быть, и знал немногое, только если то, что этот человек добрый, возможно, один из самых добрых людей, ступающих на эту дорогу. - А это лес? – снова спрашивает мальчик некоторое время спустя. - Да, это Лес. – соглашается Странник и теперь идет уже совсем медленно. Кромка Леса неминуемо приближается к ним, и, что удивительно, сразу за ней наступает темнота, как ребенку кажется, непроглядная. Он вдруг вспоминает, что уже бывал здесь, возможно, ни один раз, но никогда не входил внутрь. - Дальше тебе нельзя. – Странник поворачивается к ребенку и смотрит на него сверху вниз. Мальчик запрокидывает голову, но не видит глаз из-за тени от капюшона. Он никогда не спрашивал Странника, почему дальше нельзя, всякий раз просто верил на слово. – Иди, – человек касается детского плеча рукой, – иди далеко. Обычно Паразит не помнит своих припадков. Память сохраняет лишь вырванные из контекста кадры, например, вес чьего-то тела, прижимающего его к кровати лицом вниз, руки, запихивающие ему в рот сложенное полотенце, чтобы хоть как-то заглушить крики. Паразит не злится, потому как знает – хорошо, если его припадок останется незамеченным, если ни воспитатель, ни паук, ни уж, тем более, вожак об этом не узнают. Преодолев сковавшую тело слабость, Паразит находит силы оторвать голову от подушки и повернуть ее к источнику резкого табачного запаха, сидящему на подоконнике. Под тусклым светом окна, за которым ранее утро, Шалфей читает, теребя в руках колпачок от фломастера с заткнутым в него, еще дымящимся окурком. В комнате ли Удильщик Паразит не знает, но предполагает, что нет. - Эй… - он зовет состайника сорванным голосом, и Шалфей тут же оборачивается, осматривает лежащего внимательно, оценивающе. - Паразит, как ты? - Как говно… - честно отвечает тот и, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, тянется к Шалфею, слабо вцепляется в край его рубашки и легонько, чуть заметно мнет в руках.