Другой Дом

Паразит падает на корточки, вцепляется в фаянсовый ободок и несколько раз болезненно кашляет. Рвота даже бьет в его горло, но каким-то чудом не вырывается наружу, отступает, оставляя после себя кисловатое жжение. Третий день боли, похожей на тарахтение старой отцовской машины, доводит до беспомощного отчаяния, и парень бы много отдал даже за одну минуту спокойствия. Мигрень перекатывается от виска к виску, стекает в затылок, резко дергается в лоб, и Паразит уверен, что еще немного, и она пробьет его череп. Беспомощно ткнувшись коленями в пол, он смотрит на далеко не чистые стенки унитаза, на прозрачную, но все равно кажущуюся немыслимо грязной, воду. Ее поверхность чуть подрагивает, вспыхивает, подхватив свет тусклой лампы, и Паразиту снова хочется блевать, но на этот раз от своих мыслей, а не боли. Его крутит узлами всякий раз, как он вспоминает жизнь до начала головных болей, думает о том, что они пришли не сами, как уродство Вия, и даже не стали следствием чьей-то неосторожности, как травмы Счастливчика… Снова кашель, и на несколько секунд в глазах Паразита темнеет. Он чувствует легкий удар в спину, и не сразу понимает, что просто откинулся назад, налетел на закрытую дверь кабинки. Не сдержавшись, Паразит запрокидывает голову, жалобно хрипит, и ловит себя на желании горько расплакаться. Раньше, в старой, прошлой, той самой, что искалечила его, жизни, он никогда не мог себе этого позволить. В той жизни его слезы впитывались в подушку, стирались рукавом рубашки, его всхлипы глушило прижатое ко рту одеяло или полотенце, его боль становилась следами от зубов на руках, первыми несмелыми затяжками, удавленными крысами. Цепочка ассоциаций заставляет Паразита поднять руку, чтобы вытащить из нагрудного кармана пачку, закурить. Когда парень втягивает в себя дым, боль чуть отступает, но атакует повторно на каждом выдохе. Выплюнуть бы, выблевать из себя всю правду – думает он – показать кому-то, одному из тех, кто смеется, как эту хреново – быть им, Паразитом. Бесцельно осмотрев кабинку, он снимает с цепочки картонку от рулона туалетной бумаги, ободранную кем-то еще утром. Отчего-то сейчас она кажется ему благодарным слушателем и, захлопнув крышку унитаза, Паразит водружает туда, как на маленькую сцену, свою находку, и только в этот момент зародившийся в голове план начинает казаться ему бредовым. Ведь не скажешь же картонке «когда мне было три года, моя мама умерла» или «я почти никогда не видел папу трезвым». Идея вовсе не кажется Паразиту неадекватной, скорее, ему просто неловко совершать подобные признания. Он начинает неожиданно даже для себя, выдохнув дым в потолок, говорит: - И он такой, мол, покажи дневник. Прямо с порога. И я ведь хочу сказать, что забыл его в школе, но знаю, что не поверит. Точно не поверит. – Голос Паразита глухим эхом раскатывается по пустому помещению, отражается от стен, возвращается к своему обладателю. – Смотрит дневник, хмурится, а потом такой… Дрожащей рукой парень хватает рулон и тыкает в него не затушенной сигаретой, вкручивает, резко и безжалостно. - Что такое? Больно? – хрипит Паразит и криво усмехается. – В следующий раз в бошку вкручу, может, поумнеешь. Он делает паузу, чтобы перевести дыхание и закурить новую сигарету. Будь у этой сцены хоть один свидетель, он бы непременно отметил, как сильно дрожат руки Паразита, возможно, он даже бы ощутил горький запах пота, того самого, который выступает не от физических нагрузок, а от прилива адреналина. - Что ты там подвываешь? – спрашивает он у картонки, судорожным движением откинув с лица грязные патлы. – Заткнись! Рулон не отвечает, и в глазах Паразита загорается огонек бешенства, беспредельной злобы, на которую не способен ни один подросток, но какую легко можно увидеть в глазах взрослых, давно знающих, что у них нет ничего хорошего в прошлом, и уже не будет никогда в будущем. - Ты что, не понял?! Я сказал тебе заткнуться! – крик получается тихим, задушенным, но убедительности ему придается последовавший далее удар. Картонка отлетает к бочку, а от следующего удара скатывается на пол, падает. Паразит сжимает фильтр своей сигареты зубами, впивается в него. Жар от огонька щиплет губы, едкий дым забивает нос и глаза, но Паразит будто не замечает этого. Его взгляд прикован к лежащей на полу картонке, обожженной окурком, чуть помятой, брошенной и, разумеется, совершенно никому не нужной. Что-то странно сжимается между легких Паразита, болезненно вздрагивает и бьется, будто случайно залетевшая в комнату птица. Не отрывая взгляда от жертвы, не моргая, парень тушит сигарету об пол и тянется за рулоном. - Ну, что ты?.. – спрашивает он, и голос его ломается на неровном всхлипе. – Все хорошо… я больше не трону тебя… - Паразит подносит картонку к лицу, близоруко рассматривает, а затем, как младенца берет на руки, легонько покачивает. – Тебя больше никто и никогда не тронет… сынок. Убаюкивая раскачиваниями скорее себя, Паразит расслабляется. Слезы виснут на его невзрачных ресницах, неумелая улыбка касается губ, а головная боль против всякой логики стихает. Пусть Паразит и уверен, что обманывается, но все же сейчас ему отчаянно хочется верить – теперь все будет хорошо.