Другой Дом

Все расплывается. Снова становится четким, и опять плывет. Упершись руками в дверь спальни, я сплевываю на пол и глубоко сглатываю, просто чтобы меня не вырвало от боли. В спальню я стараюсь войти бесшумно, но получается, как всегда – начинаю падать, зацепляюсь за дверной косяк, спотыкаюсь об порог, хлопаю дверью. Это нормальное мое появление, потому Шалфей, удобно растянувшийся на постели, даже не реагирует. Его внимание целиком и полностью посвящено журналу, принесенному мной в предпоследний полет. Журналу с уже порядочно потрепанными страницами и фотографиями девиц, чуть более одетых и чуть менее блядским, чем мне бы того хотелось. Я хочу проползти мимо, пока состайник не увидел меня, и, если повезет, добраться до ванны, но ноги и нервы подводят. Сползаю на пол, я просто прячу лицо в колени, просто накрываю голову руками. Тишина длиться недолго. - Привет, Паразит, - говорит Шалфей без интереса, и я молчу. Он шуршит страницами потрепанного журнал, наверное, откладывая его, и спрашивает: - Паразит, у тебя, что, депрессия? Хорошая шутка. Я бы посмеялся, если бы от любой мимики слезы не наворачивались на глаза. Скрипит кровать. Слышатся почти беззвучные шаги, и я кожей ощущаю присутствие состайника. Он стоит слишком близко, должно быть, не более чем в полуметре от меня. - Паразит, что с тобой? Я мог бы сказать ему, что упал с лестницы или наткнулся на открытую дверь, да даже, что меня потрепали другие обитатели Дома за неудачную шутку о размере их половых органов. За свое детство я успел придумать много разных увлекательных и убедительных историй. Когда я чуть приподнимаю голову, надеясь, что самые аппетитные участки моего лица скрыты волосами, скрещенными руками, коленями, лицо Шалфея постное, как и всегда в такие моменты. - Подними голову. Он говорит, и я, как послушный мальчик, поднимаю. Страшно ли ему смотреть на меня? Противно? Может быть, жалко? По его лицу ничего непонятно, зато следующая фраза разъясняет ситуацию лучше любых намекающих, преисполненных глубоким переживанием взглядов: - Это он сделал? Киваю. Помнится, мне уже завадал такой вопрос один парнишка, совершенно не похожий на Шалфея, про человека, очень схожего с тем, кто разбил мне лицо. И ему я тоже отвечал честно. Лицо состайника темнеет, но просит он меня почти даже ласково: - Паразит, может быть тебе умыться, прилечь, отдохнуть? А у меня появились кое-какие дела. Не в этой жизни, дружок. Я знаю, о чем ты, и потому плотнее наваливаюсь спиной на дверь, смотрю на Шалфея, уже не пряча лица. Все эти заступники, руководствующиеся своими светлыми идеями, не учитывают только одного, и я спешу сообщить состайнику об этом: - Будет хуже. - Куда уж хуже? Я бы засмеялся, если бы… ну, вы уже в курсе, почему я этого не делаю. Милые дети Дома, защищенные, незнающие, не видевшие. - Бывает хуже. Например, когда тебе вкручивают сигарету в руку. Например, когда секут до кровавых соплей. Например, когда твою голову разбивают об стену, щедро одаривая черепно-мозговыми травами, биполярными расстройствами, нарушениями кровоснабжения, синдромами Корсакова, пароксизмальными атаками… - Почему ты позволяешь так с собой обращаться? - Я боюсь. Мой ответ Шалфею не нравится настолько, что он даже хмурится. - Пусти меня. Он говорит, но в этот раз я не слушаюсь. Я не сдвинусь с места, даже если ради этого мне придется прибить себя к нему гвоздями, но Шалфей моей решительности, кажется, не понимает. - И что ты будешь делать? - Поговорю с этим уебищем на его языке. И снова мне хочется засмеяться, но я только здраво оцениваю расстановку сил, то есть, я здраво оцениваю хрупкого Шалфея, которого, наверное, даже я мог бы заломать, и нашего вожака, удивительно, как не продавливающего пол каждым своим шагом. - Если ты будешь говорить с ним на его языке, то даже до спальни не дойдешь. - Ты меня недооцениваешь, - ядовито замечает Шалфей, и я резко пресекаю наш спор одним-единственным, самым правильным сейчас словом: - Нет. И наступает тишина, в которой хер знает, о чем думает мой состайник, зато я сам на несколько мгновений вываливаюсь из реальности под давлением пульсирующей боли, похожей на проезжающий в полуметре от тебя поезд. - Чем я тогда могу тебе помочь? – спрашивает Шалфей, и я ценю его прямоту. Мне хочется ответить «ничем», но вместо этого я прошу принести мне мокрое полотенце. Пожалуй, это объективно лучшее, чем он может для меня сделать, потому, как только он скрывается за дверью ванной, я не иду, ползу к своей кровати, просто чтобы не сидеть на полу у двери, чтобы походить на кусок говна хоть чуточку меньше. На кровать я не забираюсь, просто прислоняюсь к ней спиной, и жду. Пока в ванной шумит вода, в моей памяти проигрываются отрывки случившегося, уже поблекшие, подтертые и всем своим видом намекающие на то, что уже к завтрашнему утру они сотрутся полностью. Я не вспомню, как унижался и умолял простить меня, как клялся сегодня же вечером снова полететь в Наружность, как вожак таскал меня за волосы и за шиворот, как бил по лицу и по ребрам, и как смотрел на расправу из своего угла один из моих состайников. И хорошо. Пусть мой мозг оберегает меня от таких воспоминаний. Шалфей возвращается и, передав мне полотенце, садится на кровать. Первым движением я причиняю себе боль, и, наученный горьким опытом, дальше вытираюсь осторожнее. Легче мне от этого не станет, но все же подсохшая кровавая корочка на лице – это не то, с чем люди обычно любят просыпаться по утрам. Отстранив полотенце, я даже хочу сказать состайнику спасибо, но между делом смотрю на ткань, и немею. Бурые пятна крови на белом полотенце. Моей крови. Как когда-то такие же бурые пятна крови на белой стене в коридоре. К сожалению, от этих воспоминаний мозг не уберег меня, и помню все так отчетливо, как будто бы прямо сейчас упираюсь руками в стену и ору не своим голосом. «Папа, не надо! Пожалуйста!». Кажется, именно это я и повторял, пока еще мог говорить, пока сознание не ушло. Не об этом же я просил сегодня вожака, заменив слово «папа» его кличкой?.. Стон вырывается сам, неожиданно, непрошено, и слезы брызжут резко, не подступая предательски к глазам, не обжигая их. Я даже сам не понимаю, когда успел оказаться ревущим навзрыд. Меня просто раздирает. Я всхлипываю так, будто еще немного и все, задохнусь. Все дерьмо, что есть в моей голове, рвется наружу. Весь мир сжимается до размеров мокрого полотенца, висящего на моих трясущихся пальцах, и я теряюсь в этом мире, среди вафельных квадратиков, среди неаккуратных пятен крови, и мне страшно. Я не чувствую, но воспринимаю, как факт ладонь, опустившуюся мне на плечо, и даже не сразу догадываюсь, кому она принадлежит. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Шалфей оказывается сидящим передо мной. Он забирает полотенце из моих рук, сворачивает его чистой, белой стороной наружу и начинает промокать мое лицо. Ткань впитывает в себя кровь, впитывает слезы, но и то, и другое продолжает проступать на моем лице. Я даже и рад бы успокоится, но тогда он, Шалфей, перестанет промокать мое лицо, перестанет смотреть на меня вымученным взглядом и, может быть, даже вернется на кровать, чтобы еще полистать журнал. Заставлять его смотреть тоже неправильно, но я не могу отказать себе в этом, а потому плачу, громко и искренне, как не позволял себе никогда. Все потому что Шалфей не отвесит мне пощечину, не скажет заткнуться, и спасибо ему за это. Я выдыхаюсь быстро, быстрее, чем хотелось бы, но сильно позже, чем стоило бы, просто смолкаю, потому как, если продолжу, то головная боль убьет меня. Всхлипнув, я не смотрю на Шалфея, стыжусь поднять взгляд, и мы молчим минуту или даже больше. Его голос совсем не похож на тот, который я привык слышать. Богом клянусь, его голос звучит неуверенно, его голос разбавлен дрожью, и, наверное, когда я вспомню об этом завтра, я решу, что поймал очередное ложное воспоминания. Но это будет завтра, а сегодня, прямо сейчас я слышу, как он говорит: - Паразит, я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, что нужно делать или говорить в таких ситуациях. И тогда я смотрю на него и, забыв о причинах уже трижды помешавших мне засмеяться, улыбаюсь. - Ну охуеть теперь… - хриплю я севшим после плача голосом. – Я тоже не знаю. Наши взгляды встречаются, мой мутный и его растерянный, и он тоже улыбается. Понял шутку. Или сделал вид, что понял. Не похуй ли теперь, раз все, наконец, закончилось?