Другой Дом

Ночью меня будят звуки музыки и песни. Они приходят за мной в сон, звучат там, медленно вытаскивая меня в темную комнату. Своей постели у меня нет, потому сегодня я сплю поперек маминой кровати. Из-под двери в комнату рвется свет. На мне лежит чья-то тяжелая рука, и от спящего рядом тела исходит жар, но я по запаху знаю – это не мама. Музыка из большой комнаты манит, и я осторожно выбираюсь из объятий неузнаваемой в темноте женщины, ступаю на пол и иду на звук. Сегодня они играют на старом пианино, историю появления которого не знает даже мама. Кто-то из наших гостей, сказал, будто оно совсем расстроено и звучит дерьмово, но я с ним не согласен. Не знаю, какие звуки оно должно издавать, но мне нравятся и те, что есть. Мама с друзьями поет песню про бульдога, и я легко узнаю ее голос в нестройном хоре других. Она поет громко все, кроме колыбельных, и всегда делает это так, будто смеется. Я жмурюсь, выйдя в светлый коридор, и спешу нырнуть за занавеску из радужных бусин, в соседнюю комнату, затянутую пряным дымом так, что слезятся глаза, освященную тусклыми цветными лампочками, жаркую от дыхания и веселья. Все, как я и думал – наши гости сидят вокруг пианино и поют. Тощий Колдун, подвязав светлые дреды, не глядя, перебирает клавиши, делая музыку из ниоткуда. Огромный, как медведь, и бородатый Ежи рычит и лает, как собака. Вига, новая мамина подруга, танцует, закутанная в несколько платков. И, наконец, сама мама сидит на полу, скрестив ноги, и хлопает в ладоши в такт музыки. В свете лампочек ее волосы кажутся не рыжими, а где красными, где желтыми. Я прислоняюсь плечом к дверному косяку и наблюдаю за гостями, нисколько не расстроенный тем, что меня разбудили. Напротив, я даже рад, ведь всегда обидно утром узнавать, что проспал что-то интересное. Мама приоткрывает до того закрытые глаза, ловит мой взгляд, подмигнув, улыбается, манит меня рукой, и я иду к ней, позволяю усадить себя между ее ног. Теперь ее ладони хлопают прямо перед моим носом, спутанные волосы щекочут плечи, а грудь упирается в спину, и откинуться на нее оказывается очень удобно. Сквозь песню мы слышим голос: - Касси, будешь? Мама надавливает ладонью на мою макушку, чтобы я наклонил голову, и она смогла дотянуться губами до переданного ей чьей-то заботливой рукой косяка. Дым, который она выдыхает, горький и вместе с тем сладкий. Я настолько привык к нему, что, кажется, его запах и мама в моей голове неотделимы. - Спасибо, - говорит она, передавая косяк Ежи. А Колдун тем временем последний раз проходится руками по клавишам, и резко проворачивается на табуретке к нам лицом. Он немолодой, некрасивый и слепой на один глаз, но я не боюсь его, потому что мама сказала – он добрый. Да я и сам, честно говоря, заметил. - Кто пришел! – смеется Колдун, принимая косяк из рук Ежи, и наклоняется, чтобы потрепать меня по волосам. – Надо же, совсем жесткий, прямо как мать. Я горжусь таким сравнением, потому отвечаю со всей серьезностью: - Знаю. - Касси, ты его хоть кормишь? – Ежи деловито осматривает меня. – Тощий-то какой. - Милый, ты хочешь есть? – тут же, опомнившись, спрашивает мама, обняв меня одной рукой за плечи. Я только сильнее прижимаюсь к ней, пытаясь понять, голодный ли я. - Да у нас ведь нет ничего! – подает голос Вига, продолжая пританцовывать уже без музыки. - Совсем?.. – растерянно уточняет мама, поднимаясь и поднимая меня. Я повисаю на ее руках, и поспешно изворачиваюсь к ней лицом, так, чтобы обхватить материнскую шею. Я чувствую плечом, как она выдыхает горячий воздух, и слышу, как она щелкает языком, соображаю, что же можно сделать с вставшей перед ней проблемой. - У нас же сухарики с изюмом были, - Колдун тоже встает, и мы всей процессией направляемся на кухню, где два незнакомых мне парня сидят на угловой скамейке, крепко обняв друг друга. Один из них спит, второй, прикрыв глаза, улыбается, кажется, даже от счастья. Они не меняют поз, когда мы всыпаемся на кухню, а мы в свою очередь не трогаем их. Мама ставит меня на пол и, отходя к плите, спрашивает: - Ян, чай с сухарями будешь? - Буду. Я с ногами забираясь на диван, прижимаю колени к груди, упираюсь ими в край стола и верчу головой, глядя на то, как гости располагаются на кухне, садясь, кто куда – на табуретки, на тумбочку, даже на подоконник. Пока, мама ставит чайник, Колдун снова начинает петь, теперь уже без музыки и совсем другую песню. Ежи сонно покачивается, а Вига снова пускается в пляс. Один из сидевших на кухне парней, тот, что не спал, подает голос: - Касси, радость моя, а не сделаешь мне тоже чаю? Я бы сам, да Марка будить неохота. - Конечно, - отзывается мама, глянув на собеседника через плечо. Дверной звонок обрывает и песню Колдуна, и танец Виги. Все замирают, переглядываясь и бросая растерянные взгляды на часы, перевалившиеся за отметку четыре. Через десяток секунд тишины звонок повторяется, и мама, улыбнувшись, срывается с места. Колдун пытается остановить ее, поймав за руку: - Касси, мы разве ждем кого-то? - Не знаю, - отвечает она, откинув волосы с лица, и спешит в коридор, открывает дверь, не спрашивая, кто за ней, просто потому что привыкла, что за ней всегда друзья. Я забираюсь на диван с ногами и сижу так пару минут, прежде чем сползти с него на пол, но и там задержаться надолго не выходит – снова подрываюсь, хожу на комнате, даже не глядя на сложенные в углу кубики, машинки и кукол. Я хочу только одного – знать, где мама. Я так и не понял, что произошло в квартире и, на свое горе, не пойму еще пару лет. Пока со мной только странное, тревожное осознание того, что случившееся непоправимо и необратимо. От этого хочется плакать, но я почему-то не делаю этого, только обхожу еще пару кругов по комнате и забираюсь на ручку дивана. В двери клацает замок. В комнату заходит мужчина в брюках и рубашке, и я точно могут сказать, что он не мамин друг. - Здравствуй, Ян. Я из социальной службы. - говорит мужчина, и закрывает за собой дверь.