Другой Дом

Смеется, накрыв лицо ладонью, запрокинув голову. Так смеется, как будто бы плачет. Да ведь и правда плачет, просто по-своему, по-шутовски. Слез нет, а из виднеющегося мне уголка рта вылетает капля слюны, теряется из виду. - Ушел, да? Просто взял и ушел? – хрипло спрашивает. – Кусок вонючего говна, мудак, хуйло сраное… Череда ругательства обрывается взрывом этого страшного смеха, и он сгибается пополам, спрятав лицо в ладони. Спина сотрясается от гогота, и я боюсь, как бы не пришлось, перекинув руку через плечо, нести его в Могильник, просить обезболивающего. Злюсь на его неумение честно сказать, что больно и почему. Мне вдруг как никогда ясно становится, каким фарсам была их с ушедшим вражда, и это заставляет меня хлопнуть в ладоши, чтобы привлечь внимание смеющегося. Когда он поднимает голову, и я вижу его широко раскрытые глаза между раздвинутых пальцев, я говорю: - «Ты», «уйти», «Наружность или «Изнанка», «последний день». Он верно понимает мои жесты, и тыкает себя пальцем в грудь, как и всегда, отвратительным театральным жестом. - Кто? Я? – смеется. – Бросить моих парней перед выпуском?! То есть, я буду сидеть где-то в тепле, не напуганный, довольный, а они будут тут одни в последнюю ночь? Чтоб я, вожак, их сиротами оставил?! Чужой, да ты ебу дал! Смотрю на него, поджав губы, и даже чуть дрожа. Кажется, вот оно, настоящее лицо бубнового вожака, такое, каким увидеть его я не ожидал. Я вдруг думаю о том, что не уйди Дурман, ушел бы он, Скоморох, но теперь он останется из принципа, из горделивости, из желания не уподобляться тому, кого он так то ли любил, то ли ненавидел. - Знаешь!.. а отведи меня к нему, а? – вожак Бубей отнимает ладони от лица, сидит, все так же согнувшись, и смотрит мне в глаза. – Ненадолго. Спрашиваю «зачем?», рисуя в воздухе знак вопроса. - Как? – из груди Скомороха вырывается страшный, судорожный смешок. – Как зачем? Чтобы я этой сволочи, наконец, ебало начистил, а ты бы не бегал рядом и не рассказывал, какая он нежная дева и недотрога. Уж там-то можно, а? Я смотрю скорее с жалостью, чем с состраданием, и это плохое чувство, но то, которого вожак Бубей сейчас достоин, единственное правильное для него, лгуна еще большего, чем тот, когда он так осуждает. Скоморох будто стекает со стула в очередном приступе смеха, сидит на полу в неестественной позе, изогнув спину, запрокинув голову, и все смеется, затем кидается ко мне, не побрезговав проползти разделяющее нас расстояние на четвереньках. - Отведешь, а? – спрашивает он, вцепившись в мои джинсы. Его глаза блестят, как у сумасшедшего, хотя… почему «как»? Качаю головой, впрочем, я уверен – Скоморох наперед знал, что я откажусь. Дело сделано, и назад уже некуда. Убитый моим отказом, он будто размякает, опускает голову и даже на некоторое время перестает смеяться. Ненадолго, разумеется. Истерика не отпускает, и не думает отпускать. - Но… - начинает Скоморох тихо, но тут же вскидывает голову и тараторит в своей манере. – Но ты ведь не думаешь, что это из-за того ножа, а? Чужой, ты же лучше меня знаешь, что не хотел я его резать. Я, правда, не хотел. Пугал только, шутил так, ты же знаешь, Чужой. Я ведь не убийца и точно не идиот, чтобы не понимать, что его это может убить. Ведь так, Чужой? Он ведь сам на мой нож напоролся. Правда, не как в анекдоте, а сам. Я серьезно тебе говорю, Чужой!.. У меня в груди щемит от этого страшного потока истерических откровений, и я хватаю бубнового вожака за плечо, стискиваю, киваю. Он мог бы не говорить того, что сказал, но, видать, держать в себе это не представилось возможным. Бедный, бедный Скоморох со своей злостью, со своим ядом, со своей больной головой и прогулками по самому краю могилы. Я сильнее сжимаю его плечо, смотрю ему в глаза и молчу. - Да как же так… - лепечет вожак Бубей и, запрокинув голову, накрывает лицо ладонями, судорожно втягивает воздух носом, и продолжает. – Скотина он, вот что. Вожак еще называется!.. Гандон, высерок, пидор, тварь. – Скоморох чеканит ругательства одно за другим, легко раскачиваясь, и с каждым словом его голос странно, непривычно срывается, пока не становится понятно – бубновый вожак плачет, все так же посылая Дурману проклятья. Все заканчивается резко. Завыв, Скоморох стискивает голову руками и тыкается лицом в ковер совсем рядом с носами моих кед. Голова – догадываюсь я, и торопливо склоняюсь, чтобы помочь ему подняться, но вожак Бубей только отпихивает меня и, чуть пошатываясь, поднимается сам. Я вижу его бледное лицо, раскрасневшийся нос и блестящие от слез глаза, огромные, воспаленные, впервые на моей памяти полные неподдельной боли. - Не надо, Чужой… - хрипло говорит он как будто бы не своим, своим настоящим голосом без единой театральной нотки и качает головой. – Если уж подыхать, то в своей комнате, а не в Могильнике. Пошатываясь и утирая глаза, Скоморох уходит. Я знаю, что ни до, ни после выпуска он больше никогда не произнесет имя Дурмана, но будет думать о нем каждый день до тех пор, пока часовая бомба в его черепе не детонирует. Он будет думать о нем, как о последнем ублюдке, но не потому что тот бросил свою стаю, а потому что лишил Скомороха права на последний разговор, который, впрочем, сложись все иначе все равно бы не состоялся. Но об этом Скоморох думать уже не будет.